Раз уж Вы попали на эту страничку, то неплохо бы побывать и здесь:

[ Гл. страница сайта ] [ Логическая история цивилизации на Земле ]

Автобиография

 

 

 

 

 

Автобиография

 

 

Итак, начнем с родни по отцовской линии. Мой дед Синюков Петр, крестьянин Пензенской губернии, по столыпинской  реформе со своим семейством и семьями братьев прибыл в село Искитим  в 30 верстах от Новониколаевска (ныне Новосибирск). Новоявленные переселенцы получили земельные участки за рекой, верстах в пяти от села, довольно крупного по тем временам (ныне город Искитим). Участки были переданы в частную собственность и представляли собой лес. Бывшие пензенцы топором, пилой и лопатой выкорчевали лес, расчищенное место поделили на длинные узкие наделы и во главе каждого надела поставили по дому. Образовалась улица-деревня: с одной стороны – река, с другой – дома, за домами – огороды, за огородами -  пашни, за пашнями – сосняк, общий лес. «И это было хорошо», как говорит Библия.

Жена деда Марфа,  не выдержав каторжного труда по становлению хозяйства, не по возрасту рано умерла. Старшая дочь - отцова сестра, моя любимая и строгая тетя Шура, нянька для всех остальных (так ее и звали младшие), выдав следующую по возрасту Марию замуж в другую деревню верстах в двадцати и доведя младшего брата – моего отца до отрочества, опоздала замуж – годы вышли, потенциальные женихи  женились, отец вовремя не пустил замуж. Тогда с этим было строго. Мой дед, имея хозяйство крепкое,  на старости лет женился на слишком молодой женщине, почти ровеснице своей старшей дочери, чего дети его не одобрили. Тетя Шура уехала в Новосибирск, поступила на железную дорогу проводницей, получила  каменный подвал  бывшего купеческого деревянного дома в качестве квартиры с единственным зарешеченным окном под потолком, но зато в самом центре Новосибирска, рядом с будущим театром оперы и балета. Снесли этот дом совсем недавно. Он располагался прямо напротив сцены оперного театра, с его левой стороны, на углу улиц Мичурина и Орджоникидзе. Сейчас на этом месте угловой сквер. Не закончив ни единого класса, тетя Шура молодые годы проработала проводницей, затем санитаркой в больнице и умерла в своем подвале. Но мы к ней еще вернемся.

Из всей многовековой крестьянской семьи деда в крестьянах осталась только одна сестра отца, вышедшая замуж за крестьянина, ставшего впоследствии колхозным самоучкой-зоотехником, страдавшим от ящура, как я помню.

Тетя Шура, получив свой подвал, вызвала третью сестру  к себе, дала возможность ей закончить три класса, выхлопотала ей комнату с кухонькой в этом же купеческом доме, который власти  поделили, как и по всей стране на «коммуналки», выдала ее замуж  и принимала самое живой участие в воспитании ее детей, не имея своих. Мои двоюродные братья называли ее мамой до самой ее смерти наравне со своей родной мамой. 

Через некоторое время тетя Шура вызвала к себе и моего отца на шестнадцатом году его жизни, устроила его на мыловаренный завод и на рабфак. Отец быстро продвинулся и вскоре стал начальником отдела кадров этого завода и продолжал вечернее образование. Моя мать рассказывала мне, что хотя он и зарабатывал прилично по тем временам, но придя с работы сразу же садился за книжки, а когда сон смаривал его, обвязывал голову мокрым полотенцем и продолжал заниматься чуть ли не до утра. В то время преподавательских взяток не было.  Утром отправлялся на работу. Мать не работала, не было это принято еще, с дореволюционных пор осталось. Заработка мужа должно хватать на содержание семьи. Это коммунисты уже так урезали заработки, что заставили всех жен работать, а воспитание детей поставили на идеологический поток. Таким образом, почти вся семья собралась в Новосибирске, а дед остался с молодой женой один.

Отец  мой женился, получил комнату с кухней совсем рядом с тетей  Шурой, через три дома,  в 1936 году родился я, а через три года – моя сестра Жанна, очень в те времена почитали Жанну Д Арк, как, впрочем, и Розу Люксембург.  Отец закончил рабфак и стал ускоренным инженером – геологом. Впоследствии мне говорили его знавшие люди, что он был очень способным, целеустремленным и с неплохими  организаторскими способностями.  Как бы там ни было, но уже в 1940 году он был начальником геологоразведочной партии и искал нефть в Кулундинских степях Алтайского края. Не нашел. Нашел там свой крест.

3-е  мая 1941 года. Ровно через сорок дней начнется Великая Отечественная война. Мне почти пять лет, сестре нет еще двух. Я помню этот день почти через 60 лет так же отчетливо словно это было вчера. В квартире у нас полно рюкзаков со всякой всячиной для полевой работы геологов. Я их обследую и в одном из них нахожу гречневую крупу, достаю горсть, пробую, мне очень нравится и я время от времени залезаю туда и жую сырую крупу – вкусно. Родители замечают и пытаются меня образумить: не ешь, животик заболит, но мне очень нравится и я крадучись продолжаю поедать сырую гречку. Утро 4 мая. К дому подъезжает полуторка под тентом с папиными сослуживцами и полевым оборудованием и такими же рюкзаками, наши рюкзаки грузятся, папа садится в кабину и по нашей улице Орджоникидзе автомобиль отправляется. Мы с матерью стоим, сестра у мамы на руках, и смотрим вслед машине. Вот машина вдалеке поворачивает на Красный проспект. Все. Больше я своего отца не видел.  Почти на рассвете следующего дня мне снится  сон, будто у меня на правой руке непонятно кто оторвал большой палец и мизинец –осталось всего три пальца, мне очень больно и очень страшно, я проснулся – надо мной мать, я ей рассказал свой сон, она еле успокоила меня. Старая соседка определила, что сон  плохой, как бы что с вашим отцом не случилось.

Началась война. От отца писем нет. Мать пошла в Геологоуправление, там мнутся, но ничего не говорят, рекомендуют съездить в Барнаул. Поехала. В Барнауле ходила по инстанциям, пока не попала к окошечку  в одной из дверей длинного коридора, постучала. Окошечко распахнулось и строгий военный с кубиками в петлицах зачитал из какой-то своей бумажки: «Твой муж Синюков Прокопий Петрович 1910 года рождения 17 сентября 1941 года выездной сессией Алтайского краевого суда в городе Славгороде осужден по статье 58-10 часть 2 УК РСФСР к 10 годам лишения свободы», сказал и захлопнул окошечко, едва не прищемив маме нос. На повторный стук в окошечко сказал: «Гражданка, если еще раз постучишь, пойдешь за мужем». Писем от отца не получали, где он не знали до 1965 года, когда уже я, закончив техникум и институт и устав бояться, обратился в Верховный суд РСФСР, не от себя, а от лица матери, уже старой. Однако вернемся к детству.

 В мае следующего года  нас выселили из квартиры, я оказался у хранительницы дедовой семьи тети Шуры, а мать с моей сестрой пошли мыкаться по чужим углам. Всю войну тетя Шура в самом центре Новосибирска, рядом с уже строящимся театром оперы и балета (не далее 70 метров от него), держала домашнюю скотину. Сперва она держала корову в сараюшке огромного проходного двора с водокачкой, откуда брали питьевую воду несколько улиц, но эта затея оказалась слишком обременительной из-за неудобства прятать навоз. Она его выносила на газоны, расположенные между проезжей частью и деревянными тротуарами вдоль обочин улицы. Пресекло эту ее самодеятельность домоуправление. Потом она перешла на содержание двух коз, но и это оказалось неприемлемым, так как козы имеют привычку, когда голодные, блеять, нарушая конспирацию. Окончательно и надолго она остановилась на свиньях. Держала всегда двух: поросенка и почти готовую под нож свинью. Эта  «преемственность поколений» соблюдалась неукоснительно в течение всей войны и послевоенной разрухи.

Предпосылки для технологии свиноводства состояли в следующем. Вход в подвал, в котором обитала тетя Шура и я, когда-то находился в сенях купеческого дома, расположенных на его заднем дворе. Другая дверь из сеней вела в так называемую людскую, расположенную над подвалом. Вторая дверь из людской вела в хозяйские апартаменты, имеющие парадный вход с улицы. Дверь из людской в апартаменты заделали, в них проживал какой-то советский бонза, которому подвал уже был без надобности. Отрезанная людская и подвал под нею после возведения перегородок превратились в две квартиры двух сестер. Сени также перегородили и сделали отдельные выходы во двор. Двор был огромный, проходной на две улицы, на него выходили «задними» дверями домов восемь одноэтажных деревянных, а также кирпичная трехэтажная тюрьма – солидное сооружение царских времен. Во дворе располагались выгребная яма и дощатый сортир, одни на все дома, водопровода и канализации в домах, разумеется, не было.

Часть подвала тети Шуры была отделена кирпичной стеной и служила его бывшему владельцу холодным погребом со льдом. Она и стала подземным хлевом, в котором первоначально содержались козы, но слабые здоровьем часто хворали. Свиньям там пришлось вполне комфортно.  Печи в подвале разумеется не было, но он был теплым и двух самодельных мощных электроплиток вполне было достаточно для зимних холодов. Тетя Шура была женщина чистоплотная и от нашего хлева почти не пахло. К тому же это было так по-крестьянски держать новорожденную скотину в избе. Навоз она выносила в выгребную яму. Там же она брала львиную долю продуктов питания для своих питомцев. Так сказать, безотходная технология. Лет с шести уже и я принимал очень большое участие в этом деле. Я заготавливал летом сочные корма и сено. Делалось это так. Мне выдавался серп и мешок и я шел  на заготовки, срезать траву на обочинах. В то время асфальта не было,  булыжником вымащивалась только проезжая часть, так что травы - завались. Сушка сена производилась в сенях, дощатые, они сильно прогревались солнцем. За техникой безопасности в крестьянстве учили на собственном личном опыте. Только раз я серпом отхватил себе полпальца, больше травмы не повторялись.

В самые жаркие дни сенокос отменялся. Мне выдавался большой медный чайник и кружка. Набрав воды в чайник на водокачке, я выходил на нашу улицу Мичурина, очень оживленную, и кричал: «Кому воды холодной. На рубль – досыта». Иногда ко мне даже выстраивалась очередь, так как попить на улице было в те времена совершенно негде. Когда спадала жара, я приносил выручку, до сорока рублей. Тетя Шура зарабатывала за месяц в своей больнице 360 рублей. В общем жили мы не голодно. Плохо было зимой. Летом, уходя на работу, тетя Шура выпроваживала меня на улицу, а подвал запирала и я ждал ее прихода на улице. Зимой она запирала меня на весь день в подвале и мне было очень грустно и очень долго ждать ее с работы. Я по полудню стоял на табуретке около высокого зарешеченного окна и смотрел на ноги проходивших людей и на заброшенную стройку оперного театра: кладка стен была полностью завершена и он всю войну простоял с зияющими проемами окон. Эта картина и сегодня стоит передо мной.

Тети Шурина метода воспитания детей с малолетства трудом, хотя и кратковременная, сыграла в моей взрослой жизни немаловажную роль: меня всегда ценили и продвигали по службе  начальники, а у подчиненных я чувствовал уважение к себе.  Умерла тетя Шура в 1953 году, когда я уже заканчивал техникум. Таких покорных государству, чистых, самопожертвенных, честных, заботливых людей немало по России. Они ничего ни у кого не просят, они работают, изворачиваются, без ущемления интересов тех, с кем сотрудничают, чтобы обеспечить себе жизнь на минимальном приемлемом уровне и помочь окружающим людям.

Вернусь к последним дням деда моего Петра Синюкова. Коллективизация добралась до Сибири где-то к предвоенным годам. Дети отошли, дед вел свое хозяйство один с молодой женой. У него было: две лошади, выездная и рабочая, две коровы, бычок, телочка, свиньи, овцы, гуси, куры, несколько телег, саней и его гордость – пролетка. В общем  все, что нужно для справного крестьянского хозяйства. В колхоз дед вступать наотрез отказался и жил единоличником, сея пшеницу, овес просо, гречиху. Единоличников, а в их деревне-колхозе он был один, стали давить налогами, в несколько раз большими, чем у колхозников, загоняя их тем самым в колхозы. Но дед терпел, платил повышенные ставки налогов, едва сводил концы с концами, но был тверд, в колхоз не вступал. Люди уже наелись колхозной безответственности, видели, что их сосед-единоличник под бременем непосильных налогов все-таки живет лучше, ответственнее, спокойнее и увереннее, сам себе хозяин, а они не успевают работать, все ругаются на собраниях. Некоторые попытались выйти из колхоза, но не тут то было. Приехали энкэведешники и все всем объяснили.

Началась война. Мой отец уже сидел в тюрьме по контрреволюционной статье №58, когда к деду приехали и «реквизировали для военных нужд» лошадей, т.е. его средства производства: ни вспахать, ни посеять, ни дров привезти. Дед впервые в жизни напился допьяна и изрубил телеги, сани, сбрую и прочее, начав с красавицы-пролетки. Но в колхоз все равно не вступил, превратив свое искусство-хобби шить и чинить сапоги в средство прокормления. Он славился как сапожник, но никогда не брал заказы от посторонних за плату, считая эту работу недостойным крестьянина, и обшивал только родню бесплатно и при большом кураже. Жизнь у него пошла даже более легкая, чем ранее, и даже пожалуй более сытая, так как сапожник и пимокат в Сибири самые денежные профессии, ведь обувных фабрик в то время почти не было. Все сельское население носило кустарную обувь и слава о хороших мастерах далеко шла, к ним съезжались со всей округи. Но деду было очень плохо, он страшно переживал и не находил себе места. У него открылся рак нижней губы, ее ему отрезали и он очень смешно для меня ел, запрокидывая голову и проливая на рубаху щи.

В это самое время я и попал к деду на жительство. Никакого теперь хозяйства дед не держал, даже курицы, только кошка в доме. Дом был старо сибирский из очень толстых бревен и состоял из одной комнаты квадратов под сорок. Огромная русская печь разделяла эту комнату-дом на две приблизительно равные части. На печи могли спать человек пять.  К дому с одной стороны прирублены  сени, с другой – амбар, вместе по площади равные самому дому. Даже в крещенские морозы печь можно было топить не каждый день, настолько теплоемка она была  и тепел дом.

Мне было лет около семи и я принимал активное участие в сапожном деле. Дед конечно справился бы и сам, но крестьянская метода воспитания детей не допускала даже самой возможности детского тунеядства, а хозяйства для моего воспитания у деда уже не было. Мне был вручен острейший сапожный нож и моей обязанностью стало изготовление березовых шпилек для приколачивания подошвы к  сапогу, ссучивания, смоления и навощивание дратвы, а также вплетение в концы дратвы свиной щетины, служащей иголкой при шитье. Работа не простая с первого раза, но наловчиться можно быстро. Дед срубал молодую березку, диаметром 15-20 сантиметров, распиливал ее на чурки длиной по метру и подвешивал их к потолку в сенях в бересте года на два. Запас ежегодно пополнялся. Через два приблизительно года эти чурки заносились в дом и клались на русскую печь, где я спал и еще лежали год. Затем дед отпиливал с каждого конца чурки сантиметров по 15 и выбрасывал, а среднюю часть распиливал на множество таких блинов как у штангистов сантиметра по 1,5 толщиной и отправлял их опять на печь. Там они меня и ждали. Шпильки изготавливались из этих блинов только перед самым их использованием, никогда – про запас, и  прямо с печки – в мои руки, а затем готовые – в руки деда, еще теплые. Я ножом расщеплял эти блины на линеечки одинаковой толщины, заострял линеечку с одной стороны и потом ножом один за одним откалывал аккуратненькие уже заостренные гвоздики-шпильки. Они должны были быть строго одинаковой толщины в обоих направлениях. Вот и вся работа. 

Став инженером я понял, почему шпильки должны быть абсолютно сухими, чтобы даже в самый жаркий летний день они имели меньше влаги в себе, чем в атмосфере. Береза очень хорошо принимает влагу в себя, она не смолистая как например сосна. Поэтому вбитая в подошву абсолютно сухой, она сразу же примет в себя атмосферную влагу, расширится и закрепится в коже навечно и чем влажнее среда, тем шпилька сидит прочнее. Такие сапоги не промокают, они держат влагу лучше чем резиновые и ноги не потеют в них так как кожа дышит. Я понял и почему мастеров с большой буквы любят – за честность в работе. Навостриться в сапожном деле почти каждый может, а вот честность – не у каждого. С целью повышения качества дед никогда не пользовался дратвой изо льна. Лен в воде становится непрочным. Он использовал дратву только из конопли, выделка которой намного трудоемче, а отличить лен от конопли в готовом изделии невозможно,  впрочем  как и идеально сухие шпильки. Недолго я прожил у деда, рак дал метастазы и он умер в считанные месяцы. Его молодая жена быстро меня выпроводила к матери, продала дом и растворилась в пространстве.

О материнской линии родства мне мало что известно. Я их никогда не видел за исключением бабушки, которую мы вместе с мамой посетили единственный раз в жизни в Кривощеково (недалеко от   Новосибирска, сейчас это новый Кировский район Новосибирска, где расположен металлургический передельный завод), в сумасшедшем доме. Мне было лет 6-7. Мы ехали на поезде (автомобильного моста еще не было), потом долго шли мимо разноцветных дымов, поднимавшихся к небу из многочисленных труб, потом подошли к высоким воротам, около которых долго ждали пока нас пропустят. Потом мы сидели в какой-то комнате и к нам вышла старушка, очень старенькая, но по моим детским впечатлениям нисколько не сумасшедшая. Она обрадовалась, назвала маму необычным для меня именем Танюшка, всплакнула, долго меня разглядывала, приобнимала, говорила ласковые слова, а я стоял как бычок неловко, потом сходила куда-то, наверное к себе в комнату, принесла клубочек суровых ниток собственного производства и подарила нам с мамой говоря, что ничего больше подарить не в состоянии. Они говорили еще долго с мамой, но я не запомнил их разговора, да наверное и не слушал его. Я видел ее единственный раз.  Потом, прокручивая в памяти все увиденное я окончательно понял, что никакая она была не сумасшедшая, а просто жила там как в богадельне. Потому что жить больше негде было. Несколько раз промелькнули осуждающие намеки  со стороны кого-то из отцовских родственников, что мол сдала сноха свою мать в приют и все, никаких обсуждений. Для меня навсегда осталось загадкой, как моя  как моя бабушка оказалась в Новосибирске. На мои расспросы мать как правило не отвечала, говорила мал еще, но по-моему тут была какая-то личная тайна матери, которую она так и не открыла мне. Иногда, впрочем, на нее накатывало и она рассказывала  кое-что, в основном о своем детстве в деревне по своей инициативе, но на мои дополнительные вопросы, которые позволили бы мне составить более полное впечатление о ее родне,  никогда не отвечала, довольно строго обрывая меня. Таким образом, о родне моей по материнской линии я знаю только со слов моей матери. Сведения эти следующие.

Фамилия семьи матери Бархатовы, жили в деревне Бархатово, где большая часть народонаселения  Бархатовы, в 30-35 верстах от Красноярска. В семе десять детей, моя мать самая младшая с 1907 года рождения, поскребыш как говорили. Семья моего деда Ивана зажиточная, работников много: пять сыновей. Воспитание строгое. Стоило отцу сказать, что-то пить хочется,  как вся орава детей, средних по возрасту, сталкиваясь лбами, бросалась за ковшом – подать отцу воды. Старшие не бросались потому, что были уже почти равные отцу работники, младшие как несмышленыши, которым, особенно младшей Татьяне, до времени прощалось многое.

Семья наверное кержацкая, истинно чалдонская, коренная сибирская. Летом занимались хлебопашеством, сбором лесных плодов, особенно сбором кедровых орехов, грибов, зимой – охотой, дед был знаменитым охотником, отвозившим  в конце зимы  несколько сотен беличьих шкурок  в Красноярск.

Беличья история. Повез дед Иван шкурки в Красноярск на продажу. Приехал на базар, Нашелся покупатель, сторговались. Покупатель говорит, что он собственно не покупатель, а представитель богатого покупателя, которому недосуг шляться по базарам,  но шкурки твои хороши, поехали к моему хозяину, он еще раз сам  посмотрит твои шкурки и выдаст деньги. Подъезжают к богатому дому, к парадному крыльцу. Посредник забирает шкурки и говорит, что сейчас отнесет их хозяину, тот посмотрит, одобрит и вынесут деньги, а то ты не совсем презентабельно выглядишь, а там гости, сегодня воскресенье. Дед насупился, но стерпел, «покупатель всегда прав». Ждал-ждал в санях, замерз, но что-то не несут деньги. Вошел в подъезд, там еще дверь и -  прямо в проходной двор на соседнюю улицу. Поехал восвояси без денег и без шкурок. Приехал домой невеселый, но с некоторыми покупками и подарками. Как говорится, для отвода глаз. Продал? Продал. Больше спрашивать было не о чем. Деньги тогда женам не сдавали. И только через несколько лет при случае признался как его облапошили, гордый был дед и знал себе цену.

История про кедровые орехи. Заготавливали орехов  несколько мешков и дед подвешивал их в овине к застрехе, чтобы дети не воровали. Разве за ними уследишь? Выдавались орехи всем поровну и не всякий раз как захочется. Мать восхищалась сообразительностью своего, немного постарше ее, брата Иннокентия. Он брал с собой младших и они направлялись в овин. Он заострял палочку, стелил под одним из мешков свой зипунишко, потом острым концом палочки раздвигал над головой не очень плотное плетение рогожного мешка и орехи сыпались сколько надо на его зипун, потом аккуратно возвращал на место разошедшиеся пряди рогожи, благодательный поток прекращался. Как удивительно быстро и ловко умела мать щелкать орехи, я поражался, белка да и только. Она аккуратно надкусывала орешек, держа его двумя пальцами, скорлупка распадалась надвое, ядрышко проваливалось в рот, а две совершенно целенькие полусферы скорлупки выпадали из ее губ. Скорость фантастическая и без брака – раздавленных вместе со скорлупкой ядрышек или перекушенных вместе со скорлупкой ядрышек, которые потом из полусфер никаким образом не добудешь. Сколько я не пытался обучиться этому фантастическому умению, ничего не вышло. Главное здесь филигранная точность силы нажатия зубами на скорлупку. Но теоретику далеко до практика.

О жесткости воспитательных мер деда. Лет в десять –двенадцать, мать уже боронила, сидя верхом на лошади без седла, разумеется. Работать не хотелось, хотелось созерцать природу, болело задница. Работы при проверке отцом  оказывалось сделано меньше, чем он предполагал. Тогда назначался урок: отсюда и досюда. Чтобы выполнить урок, моя мать боронила через раз: проедет загон, отступит, потом опять пройдет загон, оставались не пробороненные полосы, «зайцы». Зато «производительность труда» сильно возрастала и оставалось время сбегать искупаться и вообще полежать в траве, остужая задницу, сбитую в кровь. Мать рассказывает: «ехала я, задумавшись, не видя куда еду, вдруг удар и я оказываюсь на земле, по-моему, на какое-то время потеряв сознание. Надо мной отец, несколько испуганный. Очухалась». Отец, неслышно подкравшись сзади, сшиб свою дочурку дрыном с лошади.

Деревенская жизнь матери закончилась с переездом в Красноярск, к одному из старших братьев. Кроме названного Иннокентия мать мне почему-то не называла имен остальных братьев и сестер, отмахиваясь, зачем мне это нужно? По ее словам, ей было шестнадцать лет, отца и старших братьев раскулачили и куда-то увезли, мать сошла с ума, ее забрал к себе старший брат в Красноярск. Больше никаких сведений. Вопросов у меня было много, но все без ответов. Почему старший брат не забрал мать? Куда могли увезти братьев и отца дальше Красноярского края, ведь Магадана и Воркуты еще не было, а Беломоро-Балтийский канал еще не начали копать? Шел по моему расчету 1907 + 16 = 1923 год, коллективизация туда еще не добралась. Может быть Бархатовы участвовали в сибирской гражданской войне и мать боялась мне об этом рассказывать? Может быть отправка ее к брату была связана с другими причинами, а раскулачивание родителей произошло позже? И как мать ее оказалась в Новосибирске? И куда делись все остальные родственники? Неизвестно. Хотя смутно мне помнится, что на мой вопрос как ее мать оказалась в Новосибирске, она ответила, что в Красноярске не было психолечебницы, что маловероятно. Странно и то, что начиная с тех пор как я себя помню и до 1972 года, мать мотаясь с нами по углам или по родне своего мужа – моего отца, никогда не предпринимала попыток пообщаться со своей родней, даже письмами. В 1972 году, живя в моей семье и разругавшись с моей женой, мать в возрасте шестидесяти пяти лет собралась и сказав, что едет в Красноярск, оставила нашу семью. Вернувшись недели через две сказала, что никого не нашла, но на расспросы о подробностях поисков не сочла нужным отвечать. С этих пор она жила отдельно.

Итак, продолжу о том, что мне известно только со слов матери. Брат ее был известным в Красноярске человеком, кажется адвокатом. Видя, что его сестра в шестнадцать лет не знает ни одной буквы, а идти в подготовительную к гимназии начальную школу стесняется  и напрочь отказывается, брат нанимает ей частного репетитора, а также учителя пения. Брат, как я понимаю сейчас, хотел из нее сделать нормальную девицу приличного красноярского общества в котором он сам вращался, притом ее возраст вполне позволял это, ведь и Ломоносов приехал в Москву в этом же возрасте, а сколького достиг.

Из всех премудростей моя мать овладела только алфавитом, но выработала довольно-таки  «аристократический» почерк с наклоном не вправо, как у всех, а влево, как «выпендреж»  по-современному выражению «аристократок» тех лет. Писала мать как слышит, редкие слова – правильно, а предлоги – редко отделяя от относящихся к ним слов, точек и запятых вообще не употребляя. Как в речи, так и в разговоре очень любила заковыристые слова типа «квалификация», хотя произносила и писала «калификация», кофе «каппуччино», произнося «кампучино» и так далее, на что отцова  родня ей явно и неявно пеняла и достаточно добродушно посмеивалась и не потому, что знала как правильно произносить эти слова, а за само их употребление.

Нельзя сказать, что мать моя была столь неспособна к учебе, отнюдь. Она все очень быстро схватывала. Примером тому служит то обстоятельство, что когда ее мягко поправляли люди образованные, чьей симпатией и приязнью она дорожила, она очень смущалась, ее гордость чрезвычайно страдала и она на всю дальнейшую жизнь запоминала правильно говорить и писать это злополучное слово. Поэтому в ее письме с годами начали соседствовать очень правильно написанные слова с абсолютно безграмотно написанными словами. Меня до сих пор поражает ее патологическая, необъяснимая, «животная» ненависть к систематической учебе, наверное,  вообще к системе в чем-либо, в этом я неоднократно убеждался, когда вырос. Может быть гордость, а по церковному гордыня, была превалирующей частью ее души, гордость отвергала систему, так как система – это и есть насилие, некоторым образом, над своей гордостью, а учеба, в свою очередь, невозможна без системы. Гордость, в первую очередь, проявляется в очень высокой внутренней оценке своего «Я», непреодолимом желании быть выше всех окружающих, неспособность адекватно оценивать, имеется ли основание и собственно чем  гордиться? Чем меньше образованность, тем меньше возможность понять несправедливость и необоснованность своих претензий к проявлению гордости, а гордость не позволяет систематически учиться. Заколдованный круг. Гордость – подсознательна, она, наверное, возникает в период самого раннего младенчества, когда все первичные позывы ребенка немедленно удовлетворяются. Гордость, наверное присуща более последним детям в семье нежели первым. Вторая сторона необоснованной гордости, склочность, нетерпимость, неуживчивость, культивирование непререкаемости и самомнения. Наверное такое происходит и с народами. Эти вещи были немалой частью жизни моей матери. Однако вернемся к попытке ее образовать. Несмотря на все усилия брата учеба не продвигалась, зато занятия музыкой дали свои плоды, опять же однобокие. Она напрочь отвергла попытки обучить ее нотной грамоте. Тогда преподаватель попытался пристрастить ее к музыке прослушиванием грамзаписей. Получилось интересно. Прослушав песню, романс, арию несколько раз мать абсолютно точно воспроизводила все тонкости услышанного, проявив хороший слух и отличный голос. Она и в моей сознательной жизни немало оставила от этого своего умения. Первые классические романсы, которые в советское время практически не исполнялись, я услышал от матери. Полностью текста она так и не одолела и отсутствующие в ее памяти слова воспроизводила только мелодией. Она очень гордилась умением петь и своим репертуаром и, правда, производила большое впечатление на образованных слушателей своих, если представлялся случай, не частый, разумеется, так как выше уборщицы, кочегара, разнорабочей и коменданта общежития в своей карьере не продвинулась, хотя простое умение писать в те годы равнялось высшему образованию сегодня. Я сам, будучи уже инженером, служил под началом человека, умевшего писать не лучше матери моей, и я с большой теплотой и уважением вспоминаю его.

На этом образование моей матери закончилось. Она убегом вышла замуж, как она сама мне говорила, за музыкального своего руководителя и больше в Красноярске не появлялась почти до самой своей кончины. Какое-то время она затем жила с вором или аферистом высшей квалификации, как бы не зная, кто он такой. Они объездили все крупнейшие города России, жили в лучших отелях, питались в лучших ресторанах (это сегодня в рестораны ходят «гулять», а раньше туда состоятельные люди ходили и просто обедать), посещали театры и концерты, в общем жили весело и приятно несколько лет пока в Москве сожителя не арестовали прямо в номере гостиницы. Ей милиция выдала ее вещи и велела убираться на все четыре стороны, так как было ясно, что она не принимала никакого участия в его делах.

В 1935 году ей было двадцать восемь лет, минуло ровно 10 лет как она уехала из Красноярска. Жила теперь она в Новосибирске, работала официанткой в ресторане, там и познакомился с ней мой отец, заканчивавший свой рабфак, и почти сразу они поженились. Через год родился я, через три года – моя сестра, через два года отца посадили, через пять лет он умер где-то в северных лагерях, не дожив до тридцати пяти лет, просидев и полсрока.

Как узнала какими-то своими окольными путями любимая моя тетя Шура, отец попал в тюрьму по оговору своего заместителя по геологоразведочной партии, еврея. Отец сел в тюрьму, а он думал сесть на его место, но не удалось. Дело было так. Отец располагал трестовскими командировочными деньгами на питание партии, закупку бензина для машины и прочих небольших трат на хозяйственные нужды партии, так как они работали «в поле», в малообитаемых местах. По соседству паслись отары овец и всегда была свежая баранина. Но изыскания заканчивались в этом месте и надо было перебазировать лагерь на новое место, километров за пятьдесят. Отец решил запастись дешевым мясом, ведь командировочные «суточные» были очень малы (немцы были уже около Волги, Брестская крепость давно пала). Закупил несколько баранов, перебазировались и грянула жара за тридцать градусов. Мясо протухло. Отец через день отправил заместителя по какой-то надобности в ближайший город Славгород, тот сделал дело и вернулся в тот же день, а еще через  несколько дней приехали энкаведешники, опросили всех об испорченном мясе и увезли отца. Больше он не вернулся. Смехотворность обвинения подтвердилась тем обстоятельством, что когда я  в 1965 году написал в Верховный суд РСФСР, через месяц пришло решение этого суда о полной реабилитации отца «за отсутствием состава преступления», но он то уже почти двадцать лет лежал в безымянной могиле где-то около Воркуты. Теперь я не верю, что дела о «жертвах репрессий» пересматриваются судами автоматически. Не напиши я тогда и сегодня бы был сыном «врага народа». Однако об этом у меня есть другая работа, ««Дело» моего отца».

Однако вернусь к себе, возвращенному к маме. Все движимое и недвижимое имущество нашей семьи составляло: одежда, что на нас зимой и по сменному нательному комплекту, из домашней утвари кастрюля, нож, три ложки, ведро оцинкованное, из постельного белья две подушки, матрассовка, набиваемая сеном, две простыни, одеяло, ну и мелочи типа гребенки, иголки, ниток. У нас не было даже чемодана. Поэтому мы были легки на подъем. Вытрусили сено из матрассовки, завязали все имущество в свои две простыни и могли немедленно тронуться хоть на край земли. На сборы не больше двадцати минут. Можно подумать, что мать была пропойцей. Ничуть.  Не знаю как до моего рождения, но с тех пор, как я себя помню и до самой ее смерти, мать выпила  всех спиртных напитков в пересчете на водку  не больше бутылки.

Когда я прибыл под ее опеку, она жила с пятилетней сестрой в брошенном домишке с огромным огородом в городе Искитиме на родине отца. Огород не возделывался. Мать зарабатывала тем, что ездила в Новосибирск за самодельным мылом и продавала его на местном рынке. Ездила в Новосибирск она не когда продаст очередную партию мыла, а когда мы полностью проедали прибыль и оставался только оборотный капитал. Оборотный капитал никогда не увеличивался, он держался на самом минимальном уровне, чтобы обеспечить очередную поездку за товаром. Печь топилась щитами для снегозадержания проходившей рядом железной дороги. Это было опасно в смысле юридической ответственности, ведь отец сидел за мнимый ущерб, а здесь был ущерб реальный, даже прямо подпадал под статью о вредительстве. Но мы с мамой ходили «за дровами перед самым утром», когда сон у всех сладок. Однако я расписался. Мне семь лет и через год меня отдадут в школу, а мне надо еще описать переезд в другой город и смену трех мест жительства.

Вдруг мы собрались, бросив домишко, сели на передачу (это как бы электричка, только с паровозом) и поехали в город Черепаново, километров за 100 от Новосибирска. Билетов мы никогда не покупали, да и редко кто их покупал. Если случались контролеры, то просто выгоняли на ближайшей остановке, а мы садились на следующую передачу через сутки. Куда нам спешить, а взять с нас нечего кроме нас самих. Мою мать никогда не волновало будущее. Приехали в Черепаново, остановились на вокзале. Приехали утром, к вечеру уже обживали угол в однокомнатном домишке, где кроме нас еще жило четверо: дед и тетя с двумя детьми, отец на фронте. Чем зарабатывала мама я не знаю, но ели мы редко, в основном картошку с детьми домохозяйки. За квартиру мы не платили и нас выгнали.

Мы быстренько оказались в зверосовхозе километрах в 10 от Черепанова. Мать устроилась разнорабочей, нас поселили в комнатку без мебели. Мы быстренько набили матрассовку сеном и жизнь началась. Зверосовхоз разводил по-моему енотов, так как ранее разводимые норки дохли от военной бескормицы и прибыли совхозу  не приносили. Правда енотам жилось несколько лучше чем нам, они давали валютный доход. Вскоре наша комнатка получила еще одного жильца – отсидевшую свой срок «жертву политических репрессий» и направленную в совхоз для прохождения стадии «лишения прав» сроком в пять лет.  Мы прожили так с «жертвой» несколько дней, которые я никогда не забуду, потом нас переселили в двухкомнатную квартиру, имевшую входную дверь из коридора длиной метров сто и бессчетным количеством дверей, таких же как наша. В первой комнате жило человек  пять, а во второй только двое, муж с женой, их и потеснили.

Расскажу о «жертве», потому что и папа был бы таким, если бы ему удалось дожить весь свой срок заключения. На этого получеловека было жалко и больно смотреть. Я и сейчас вижу его обувь. Эта пара «обуви» представляла собой, если перейти на понятные современному человеку шины «жигулей», по четверти шины на каждой ноге. Каждая из четвертушек шины была сплющена по месту разреза шины на четвертушки и сшита проволокой. Получалось нечто похожее на каноэ и эскимосскую лодку одновременно, имеющую «палубу», в прорези которой сидит человек, в данном случае нога человека, обмотанная неимоверным количеством грязного тряпья. Длина «обуви» превышала длину стопы раза в три. Поэтому, а также из-за веса «обуви», передвигаться в ней можно было только как на лыжах, не поднимая ног, притом мелкими шажками. Со стороны эта походка напоминала «походку» детской заводной игрушки – человечка, передвигающейся при помощи вибрации, а не шагания. На теле жертвы были штаны, сшитые из брезента при помощи проволочных «тетрадных» скрепок не сплошным швом, а с промежутками. Выше на жертву было надевано много разнообразных негреющих одежек, частично женских, а всю фигуру прикрывал «плащ-накидка» без рукавов все из того же негнущегося толстого брезента, каким на токах накрывают зерно во время дождя и по сей день делают тенты для «уазиков». На голову был надет кусок рваного стеганого ватного одеяла, сшитого все той же проволокой в виде двойного квадрата. Голова помещалась в квадрат так, что два расходящихся угла его прикрывали уши.

Но главное в нем лицо, глаза и манеры. Он практически никогда не стоял, но и не пользовался табуреткой, входил, не раздевался, а сразу же присаживался на корточки у входа, в углу, опираясь-вмазываясь в угол спиной. Сидел довольно долго, потом продвигался к печи и опять на корточках, привалясь спиной к стене, сидел опустив голову на грудь, не произнося ни слова, час, второй, третий. Я и сестра возились, спорили, играли, мать на нас покрикивала, что-то делала, а он все сидел и как бы спал, но он не спал, я наблюдал за ним почти непрерывно, мне было интересно-боязливо и неспокойно. Затем он ложился на том же месте где сидел, не снимая своего плаща, а только накрыв полою свое лицо и спал очень тихо.

Лицо его было совершенно окаменевшее, глаза, которые можно было увидеть нечасто, после долгого наблюдения, смотрели и как бы не видели. Нет, он не отводил взгляд, он просто не видел. Глаза его …, нет, я не в состоянии их описать. Он никогда не заговаривал сам ни с кем, отвечал на вопросы предпочтительно одним словом: да, нет, хорошо, плохо, далеко, близко и никогда не уточнял сказанное. Совершенно отчетливо было видно, что слова он выбирал очень обдуманно: они ничего не должны были по возможности отражать, никакой конкретной оценки чего ни будь. При этом он никоим образом не осмеливался оставлять вопрос без ответа, Что он знал, чувствовал, переживал – все это навсегда было только в нем, оно никогда, наверное, так и не вышло из его рта, словами, а тем более действиями.

Спустя много лет, я смотрел фильм «Холодное лето пятьдесят третьего». И Приемыхов прекрасно сыграл сталинского зека, внешне он точно соответствовал  «моему». И как они ели, и как сидели, и как относились к работе и вообще к своей жизни, но переворот в их душе и геройство в ответ на злодеяния уголовников просто немыслимы и невозможны. Они навсегда останутся такими как «мой», это необратимо. Во всяком случае, я и сейчас так думаю, так убедил меня тот несчастный человек, который, впрочем, как мне кажется, совсем и не чувствовал себя несчастным, он ничего уже не чувствовал. Он знал только приказ, от кого бы он ни исходил. С внешним миром его связывало только послушание. Весь советский народ, а ранее весь царский народ сильно напоминают этого человека.

Итак, мы жили в комнатушке с семейной парой. Есть хотелось и днем, и ночью. Как я завидовал «эвакуированным». Так у нас называли проживающих в одной из «квартир» необъятного коридора несколько семей ленинградцев с детьми нашего возраста, которым удалось уехать из города по льду Чудского озера, когда его окружили немцы. Им выдавали муку, масло и прочее, о чем мы уже позабыли, а многого вообще не знали. Надо отдать им должное, они делились с нами, видя, что нам, не эвакуированным живется еще хуже. Настало лето, стало лучше, наступила ранняя осень –  еще лучше. Я ходил на поля воровать горох, предназначенный енотам, мать достала где-то резиновые сапоги сорок пятого размера и пока крутила веялку, так называемый «клейтон», у нее в сапоги «нечаянно» насыпалось несколько килограммов отвеянной ею пшеницы – все от тех же многострадальных енотов. Переобуваться было некогда – работа. Не дай Бог, чтобы пшеница «нечаянно» насыпалась в карман или в котомку для обеда – пять лет, случаи бывали.

На девятом году я пошел в первый класс и успел проучиться месяца полтора в нашем зверосовхозе, но внезапно мы снова очутились в Черепанове, а я соответственно в другой школе. За семь лет получения мною так называемого тогда неполного среднего образования я только пятый и шестой классы закончил в одной школе, а всего за семь лет сменил семь школ. Жили мы на квартире у женщины с ребенком – девочкой моего возраста. Они казались мне по меньшей мере княжеского достоинства. Квартира представляла собой кухню и комнату. В кухне стояла русская печь и наша, вернее хозяйская кровать с досками вместо сетки, покрытая нашей матрассовкой  с неизменным сеном. Больше ничего здесь не было, ни стола, ни стула. В комнате, довольно большой, была барская обстановка: кровать с никелированными шишечками, диван с высокой спинкой, трюмо, комод, гардероб и прочие буржуйские штучки. Разумеется, была в комнате и печь-голландка, которую регулярно топили. В кухне мы топили печь когда были дрова. В комнату мы не допускались. Не знаю, зачем нас вообще пустили жить, даже в кухню.

Девочка меня презирала, хозяйка мать – тоже. Когда дров не было, мы с сестрой сидели на печи, уроки я тоже там делал, лежа. Когда было теплее, я делал уроки на выступе печи – голбце, шестке, или как он там назывался, стоя на полу.  Сестра почти не покидала кровать. Ходил в школу я в разных валенках, один черный, другой серый. Валенки были при этом разного размера и один подшитый, а второй почти новый. Я очень стеснялся. Учительница моя, дочь большого начальника, несколько раз угощала меня на перемене бутербродом с колбасой, которую я впервые попробовал. В общем мы не сильно голодали в это время, так как мать работала на хлебозаводе и хотя хлебозавод был обнесен высоким забором, а на входе стояли охранники с наганами, хлеба мы ели вволю. Буханки перебрасывались через забор в ночное время в условленном месте, а там стоял я случайно. Иногда зуб на зуб не попадал, пока дождешься этого «случая». В это время я пристрастился вырезать из подходящих поленьев самолеты, какие я видел несколько раз, сейчас их название «кукурузники». Получалось у меня неплохо и скопилась целая коллекция, все как живые, с пропеллерами и колесами. Но однажды я сломал единственный наш нож при этом занятии. Вернувшаяся с работы мать отдубасила меня поленом, а коллекцию уничтожила. Мне было очень жалко ее.

Однажды к нашей хозяйке пожаловали гости с пакетами, ее хороший знакомый с другом, приехавшим с фронта. Пришлось пригласить и нашу мать для компании. Потом мать спела несколько своих коронных романсов: «Не искушай…» и что-то еще.  Как я понимаю сейчас, романсы понравились не тому, кому следовало и мы стали жить в школе, только не в той, в которой я учился, а в другой. Мать приступила в этой школе к обязанностям уборщицы, мы стали жить в маленькой комнатушке, примыкавшей к 10-а классу, где с нами вместе проживали ведра и швабры, а спать на полу, так как кроватей в школах не бывает. Уроки я делал в классе, а летом мы бегали с подросшей сестрой по партам, перепрыгивая с одной на другую. Здесь я, в третьей по счету школе, наконец, закончил первый класс, неплохо, троек не было.

Все было в школе хорошо, но опять голодно. К тому же я потерял хлебные карточки – первичного средства к существованию. Я ждал когда привезут хлеб в магазин, карточки, как инструктировала мать, держал в кулаке, а кулак – в кармане. Немного покатался с ледяной горки с ребятишками, также ожидавшими хлеб. Ошибка моя и матери была в том, что надо было не держать карточки в кулаке, а просто положить их в карман. Тогда, грея руки в карманах, не приходится вытаскивать вместе с кулаком и карточки. Кататься с горки, не вытаскивая руки из карманов, невозможно. Как бы там ни было, карточки пропали. Хорошо было то, что месяц кончался и без карточек надо было прожить дня два-три. Плохо было то, что вместе с карточками пропали так называемые «стандартные» - отрывной талон, по которому выдавались карточки на следующий месяц. Отрывать его и хранить дома запрещалось. По оторванному талону новые карточки не выдавались. Государственная глупость, конечно, но что же поделаешь. Мать пошла по кабинетам, предварительно отдубасив меня, но бесполезно. Ее гоняли из кабинета в кабинет и в итоге выяснилась картина, вполне ясная с самого начала: без карточек нет стандартных, без стандартных нет новых карточек. Никто в городе Черепаново не знает как выйти из этого заколдованного круга. Спас семью от голодной смерти я, имея полный первый класс бесплатного образования, впервые выйдя на прямое общение с властью.

Я сел и на тетрадном листе описал наши злоключения, свернул лист военным треугольником, написал адрес: Москва, Калинину Михаилу Ивановичу и без марки опустил письмо в почтовый ящик. На следующий день письмо дошло до адресата, так как  «товарищ  Калинин» позвонил в школу и куда-то вызвал мать. Вернулась она с карточками. Без комментариев, как говорят так называемые «интервьюируемые».

Чтобы не зависеть от таких скользких в обращении карточек, мать третьего сентября – самый срок для таких дел - ушла из школы и снова оказалась на хлебозаводе, благо он был через улицу от школы. Школа тоже хорошо знала советские законы: выселять советских людей откуда бы то ни было можно только с  мая по сентябрь. Поэтому второй класс я закончил здесь же. Но уже в июне следующего года мы оказались и в другой школе и в другом городе, снова в Новосибирске. Мать работала в школьной кочегарке, жили мы в бараке во дворе этой же школы в одной комнате с бездетной супружеской четой: мы втроем на одной кровати, они на другой. Это был год и трудный и радостный. Трудный был потому, что мы совсем оголодали, радостный потому, что был 1946год, год первых выборов (в войну, как известно не голосуют), и не потому, что выборы, а потому, что в нашей школе был агитпункт и каждый день в течение полугода крутили бесплатное кино. Еще в Черепаново я полюбил кино, простаивал по три сеанса подряд на улице, пытаясь попасть без билета в зал, но это редко удавалось. Здесь же я просмотрел почти все советские фильмы и не по одному разу. Учился я правда в другой школе, эта была женская, а где я учился школа была смешанная. Закончил я третий класс хорошо, но уже стал понимать, что я одет не только хуже всех в школе, но и хуже всех наверное в городе Новосибирске.

Пришла весна, но так хотелось есть, что я впервые сделал попытку просить подаяние, милостыню. Я пошел к хлебному магазину и стал выбирать, у кого бы выходящих из магазина попросить, но не смог и больше не повторял попыток. Скажу более, я вроде вырастал перед очередным человеком, на меня удивленно смотрели, но рот у меня не открывался. Одна женщина даже приостановилась, спросила: «Чего тебе, мальчик?».  Я ответил: «Ничего». Ну и видок, наверное, у меня был.

В начале июня, перед моим днем рождения, мать объявила нам, что сдает нас в детдом. Мы покорно начали ждать дальнейшего. Когда я вспоминаю этот день через пятьдесят четыре года, я сравниваю себя с тем репрессированным. Ничего нельзя сделать. Затем она отвела нас с сестрой в райисполком, посадила на стулья, а сама зашла в кабинет. Вышла, сказала нам, чтобы мы не думали ничего плохого и ушла. Через час-полтора из того же кабинета выглянула женщина, увидела нас и спросила: «Чего же вы  здесь сидите, идите домой». Я ответил, что у нас нет дома. Она удивилась: «Как нет дома?». Я чувствовал, что она дура  и совершенно не понимает как может быть в природе «нет дома», она знала, что у всех есть дома. Я ей объяснил: «Мы жили в школе, нас сюда привели, мамы в школе уже нет». Она наконец поняла, что приходившая недавно к ней женщина вовсе не запугивала ее, как у нее часто случалось при приеме различных просителей, а в действительности сделала то что сказала.

Началась маленькая кутерьма, пришел поглядеть на нас главный начальник, потом съездили в школу, выяснили, что там указанной нами женщины нет ни в кочегарке, ни на квартире. Все стало ясно и понятно и еще через час мы сидели в Доме ребенка вместе с еще дюжиной детей разного возраста. Дом ребенка, это точная почти копия дома деда Петра, уже описанного. Письменный стол, несколько лавок и стульев, русская печь, бак с водой и кружка на цепи. Все. Больше ничего. Да, забыл, старушка у двери на стуле. Теперь все. Раз в сутки приходили или приезжали какие-то дяди или тети, садились за стол, смотрели бумаги, детей, потом по неизвестной методе, выкликали, забирали детей, исчезали. Являлись другие, детей привозили. Для нас с сестрой эта церемония тянулась три дня. Нас не выкликали, мы не высовывались, сестра днем и ночью льнула ко мне: я был единственный близкий ей человек теперь во всем мире. Ей было семь лет. Раз в сутки приносили большую алюминиевую кастрюлю с ломтями хлеба и раздавали каждому по куску. Это завтрак, обед и ужин, вода – в баке. Там половина была такие же как мы, домашние, испуганные, робкие. Вторая половина –бывалые, бабушка у дверей знала их по именам.  Они ходили куда-то, что-то приносили, курили, матерились, но нас не обижали, даже делились. Они понимали, что мы чувствуем, в отличие от взрослых, общавшихся с нами как  с бездушными куклами. Кто хотел, мог идти на все четыре стороны, бабушка у двери на ночь уходила домой спать, да и что она могла сделать с этой неуправляемой оравой? Тут и милиционер не справится. Некоторые из бывалых постояльцев, соскучившись, уходили и никто об них потом не спрашивал.

На четвертый день выкликнули сестру, мы вышли, но меня развернули, Жанна заплакала. Бесполезно. Увезли. Куда? Неизвестно. Мне: «Не мешай, мальчик». Дня через четыре и меня забрали. Привезли в детдом, большое деревянное двухэтажное здание, выделили кровать в одной из комнат. Персонал ничего никому не объясняет. Зато «воспитанники» в первый же день все узнают о тебе и расскажут обо всем, чем и как живут. Сколько классов закончил, был один из первых вопросов. Три. В какой школе?  В обычной. Значит по нашим правилам пойдешь в 6 класс. Я сразу же получил самый высокий статус, так как  в 6 класс из всего детдома  набиралось человек 5-6, остальные были «младшеклассники»  и одновременно узнал, что нахожусь в детдоме для умственно отсталых детей. Никакого дискомфорта, однако, я не почувствовал. В основном они просто не хотели учиться, а бить было некому. Было несколько и  действительно отсталых, но немного. Там был один мальчик моего возраста. Он целыми днями рисовал, ему все остальное было неинтересно, включая учебу. Красок и карандашей было сколько хочешь. Рисовал он отлично. Мы подружились. Может быть он теперь великий художник, жалко, забыл его фамилию. Истинные гении всегда посредственностям казались «не в своем уме» потому что посредственности не могли понять их всепоглощающей страсти к одной Богом данной им сфере деятельности. Посредственности могут учиться всему понемногу, гении только – одному и ничему другому. Поэтому посредственности направляли их в школы  для  умственно отсталых.  Я очень заинтересовался рисованием.  Мне тоже это нравилось и мы с ним начали соревноваться.  Я чувствовал, что в некоторых нюансах я даже опережал его. Но перед самым началом нового учебного года меня внезапно перевели в «нормальный» детский дом. Я сейчас впервые применил полное, а не сокращенное название описываемого учреждения и вспомнил, что воспитанники никогда не употребляли слово «детдом» и мне стало стыдно. Детдом говорят только те, кто там никогда не был, а воспитанники – никогда. Это просто нюанс психологии, но интересный.

Перевела меня в нормальный детский дом  оказывается все та же тетя Шура. Дело в том, что из детского дома разрешалось в воскресение посещать своих родных и я этим воспользовался. Так она узнала где я и в каком детском доме и не преминула восстановить справедливость, посетив какое-то городское начальство. Подействовало, хотя я этому и не особенно обрадовался. Привык. В новом детском доме я пробыл почти год и закончил там четвертый класс. Воспитанников боялась вся школа. Любая обида, особенно самых маленьких и слабых каралась неотвратимо и жестоко. Зимой вскоре после нового года вдруг, когда мы уже все спали, меня разбудила ночная няня и вывела к черному ходу на лестницу: там стояла моя мать. Я уже отвык и как–то стеснялся. Она всплакнула, дала мне немного денег и строго предупредила, чтобы я не говорил, если спросят, чтобы я сказал, что это была не мать, тетя. Наутро директор вызвал меня и в присутствии ночной няни и нашей воспитательницы допрашивал, убеждал признаться, ведь было ясно всем, что была мать. Какая тетя придет проведать родственника крадучись и ночью? Я и сам видел, что вру неубедительно и мне было стыдно. Пришлось сознаться, но осадок какой-то раздвоенности: я любил ту и другую сторону и обеим сторонам сделал плохо, оставался еще долго.  Пришло лето и весь детский дом выехал на собственную дачу. Там мне очень нравилось. Однажды после обеда воспитательница мне сказала, чтобы я завтра утром был готов к отъезду. Мы нашли твою мать и завтра я тебя повезу к ней.  Оказывается с января по июнь администрация разыскивала ее и нашла, как только она прописалась в городе Бердске, недалеко от нынешнего Академгородка, Сибирского отделения Академии наук. Я не спал всю ночь и утром попросил меня оставить в детском доме, но мне наотрез отказали: «действительные сироты ждут очереди, а у тебя есть мать». Этот детский дом был на очень хорошем счету, даже у воспитанников.

Меня экипировали полностью летней и зимней одеждой и обувью, вплоть до зубных щетки и порошка, мы сели на поезд и через несколько часов предстали перед изумленной мамой в санатории облздрава, где она работала няней. Воспитательница очень холодно говорила с матерью, вручила мои вещи, развернулась и ушла, сказав мне как будто матери не было рядом: «Когда вырастешь, все поймешь». Эта фраза воспитательницы вышла мне боком, конечно, матери она очень не понравилась, но потом все нормализовалось и мы зажили по старому. Добавлю лишь, что сестра оказалась с матерью. Мать забрала ее из другого детского дома, когда проведала меня зимой.

Здесь мы прожили полтора года, дольше всех наших скитаний. Места изумительные, недалеко от впадения реки Бердь в Обь, на высоком правом берегу Берди на границе поймы Оби. Когда меня привезли, мать с Жанной жили под лестницей на второй этаж деревянного барака коридорной системы. Там вмещалась одна кровать, но нам и ставить было больше нечего. В связи с моим приездом или в связи с наступлением осенних холодов не знаю, но нам дали комнату в этом же бараке шириной в два и длиной пять метров с печкой. Там у нас стояла кровать маленький самодельный стол и две табуретки.

Сестре моей было уже девять с половиной лет, но мать ее не собиралась отдавать в школу: маленькая еще, но администрация нашего барачного поселочка  (там проживал только обслуживающий персонал санатория) сделала ей выволочку и Жанна в школу пошла, благо она была в двадцати метрах от нашего барака. Профсоюз купил Жанне школьную форму, обувь и пальто, так что причины ее двухлетнего опоздания в первый класс были у матери выбиты. Школа в нашем поселочке была четырехклассная, поэтому старшеклассники учились в городе Бердске. До школы в теплое время года мы ходили пешком километров восемь напрямик по тропе, переправляясь через Бердь на лодке, зимой нас возили на открытом грузовике вкруговую через мост, это выходило километров двадцать. Нас было человек восемнадцать, дети и уборщиц и врачей. Я сильно от всех отличался. Бедностью. В то время все жили в основном огородами, домашним хозяйством и лесными дарами, а зарплата – на хлеб и покупки того, что дома нельзя сделать. У всех наших соседей по бараку неподалеку (места было сколько хочешь) были сколочены из чего попало сараюшки, хлевушки, погребушки, за ними огороды, на специально выделенном месте делянки картошки. Многие жили в своих домиках военной постройки – полуземлянках (полвысоты дома врыто в землю, верхняя часть – двойной плетень забитый внутри глиной, а снаружи и изнутри «оштукатуренный» коровьим пометом с глиной) с большими огородами. Я несколько раз намекал матери (говорить открыто и прямо – нарваться на выволочку), что хорошо бы нам построить что-нибудь, но тщетно. Мы не садили даже картошку. Сама мать пробавлялась на работе: питание в санатории было хорошее и много оставалось недоеденного, иногда и нам приносила, но нечасто. Зато я часто бывал у своих одноклассников и меня всегда садили обедать. Сестру подкармливали сердобольные соседки по бараку. Так мы и жили.

У меня было два друга - одноклассника, оба соседи по нашему бараку. Один из них мой одногодок – Женя, другой – мой тезка Борис, постарше меня на год, а казался – лет на шесть, худой и очень высокий с аскетическим лицом, в школе у него была кличка «призрак капитализма» или просто «призрак». Надо сказать кличка подходила к Борису. Женька учился легко, свободно, при любом раскладе всегда зарабатывал, спроси хоть ночью, не меньше тройки, с ним мы катались на лыжах, шлялись по лесу, бездельничали. Борис никогда не бездельничал, он всегда занимался полезным делом, подчеркиваю – полезным, но учился плохо. Его семья: отец, баянист санатория, истеричная худая жена и трое детей, Борис из них средний. Старший сын,  которому отец пытался передать свое искусство, а отец был настоящий профессионал, а не самоучка, выглядел младше Бориса и был совершеннейший балбес, и все попытки отца научить его нотной грамоте и игре на баяне окончились полным фиаско. Он даже не научился играть гаммы, закончил четыре класса поселковой школы и уже несколько лет болтался без дела на отцовых хлебах, ожидая призыва в армию. Борис же, слушая наставления отца старшему сыну и абсолютно ему не предназначенные, почти тайком, выучился игре на баяне, да так хорошо, что уже в шестом классе дуэтом с отцом выступал на новосибирском радио.

Борис изумительно хорошо копировал акварелью картины известных художников. Отец тоже занимался живописью и над кроватью у них висел ковер-картина с изображением васнецовской царевны на сером волке, скопированная умело, с тонкостью, а не как базарные «ковры» того и более позднего времени, наляпанные в три цвета по трафаретам. Так вот, Борис тоже копировал, создавая рисунок «по клеточкам», а затем раскрашивая, но так хорошо, что, например, глаза у его «тропининского Пушкина» были отнюдь не хуже, чем у оригинала портрета.

На этом поприще мы и сошлись первоначально, я тоже рисовал почти непрерывно, но мне нравилось с натуры, клеточки меня раздражали – это очень долго и муторно, но соревнование наше приносило толк обоим, мы постоянно сравнивали и вообще разговаривали много на эту тему. Я его полюбил, но как бы намного старшего, несравненно более опытного и мудрого, а он меня как своего младшего опекаемого брата. Он в своей семье был несмотря на свои успехи в художестве и музыке как бы изгоем, недолюбливаемым почему-то отцом, который к месту и не к месту третировал его, не замечая дурь и лень своего старшего сына-оболтуса.

Думаю, Борис давно душою перерос нас, ровесников, он был уже умудрен своей внутренней жизнью и сидя за партой шестого класса, предавался ей в своих мыслях, не слыша и не желая слышать о том что, какой-то там персидский царь  Ксеркс или Дарий «наказывет море плетьми» за свое поражение от древних греков. Ему, собственно, и учиться было уже нечему. Все что нужно для жизни он уже знал, а все то, что преподавали в шестом классе он и знать не считал нужным.

Летом к нам в санаторий на большой барже привозили дрова, я немного зарабатывал на разгрузке. В школе я выглядел наверное таким жалким, хотя учился на четыре-пять, что ученики нашего класса однажды собрали для меня некую сумму из своих карманных денег и одна из девочек жалостливо, настойчиво и убедительно вручила ее мне без лишних свидетелей, но все равно мне было очень стыдно. Чтобы хоть как-то поднять себя в своих собственных глазах, я решил отличиться на приближавшемся новогоднем вечере в своей школе, придумав себе маскарадный костюм, который можно было сделать без копейки денег. Я решил стать Александром Невским, очень популярным князем послевоенных лет. Кино это я видел.

Шлем я сделал из старых плакатов, наклеив их в несколько слоев на оструганную ножом чурку по классической форме русского шлема-шишака, а потом раскрасив его «под металл» акварелью. «Латы» состояли из  квадратов картона, обклеенных фольгой от раскуроченного конденсатора с помойки, аккуратно пришитых встык друг к другу к тряпочке, надеваемой на грудь словно женский передник с веревочками, завязываемыми сзади. Обоюдоострый русский меч я за вечер выстругал из подходящей дощечки и тоже разрисовал акварелью под металл. Забрало к шлему я соорудил из синей тряпочки в белый мелкий горошек. Со щитом пришлось повозиться. Вырезать его из куска бросовой фанерки труда не составляло, раскрасить, придав ему видимую выпуклость – тоже. Но щит князя, не простого воина, должен был содержать како-то герб или что-то в этом роде. Наука геральдика в те времена не приветствовалась, поэтому книг по ней не было. Выручила «История древнего мира». На щите я изобразил: «Спартак, пораженный в бедро, отбивается от нападения сзади». Получилось красиво, хотя несколько и не исторично, я это чувствовал. Налокотники и поножи блестели фольгой, штаны собственные, сапоги соседские. Не хватало одного – плаща, чтобы прикрыть сзади веревочки от «лат». Проблема практически неразрешимая. И вот оно чудо: мать, увидев плоды моего труда,  пожертвовала старую простыню, покрасив ее в коричневый цвет.

Мать соседа Жени соорудила ему костюм  испанского идальго, сам Женька сделал себе только шпагу из куска толстой проволоки. Были и другие костюмы. Я получил первое место по школе и был этим очень горд.  Жизнь в санатории, пятый и половина шестого класса были самыми светлыми за все мои школьные годы. Со второго полугодия я учился уже в другой школе тоже в Бердске, но жили мы уже снимая угол в частном доме.

Из этой школы меня исключили. Вот как это было. Историчка в этой школе заставляла кроме знания самой темы урока заучивать наизусть Слова Вождей Иосифа Виссарионовича  Сталина и Лаврентия Павловича Берия, которыми пестрел учебник. Спрошенный по теме я отчетливо изложил, как саму тему, так и цитату из Берия, который набрал страшную силу к этому времени, (см. учебник по истории СССР за 1950 год), как ныне Путин,  «своими словами». Ожидал «четверки» как минимум. Последовало: «Скажи точно фразу Лаврентия Павловича».  Я ответил неосмотрительно: «Я же ответил и ответил правильно, не буду я учить ВСЯКУЮ ЕРУНДУ наизусть». В общем я неправильно выразил свою мысль  и хотел исправиться, сказать: «Не буду я учить учебник наизусть, этого не предусмотрено программой». Но не тут то было, она заорала будто ее резали, прекратила урок и схватив меня за рубаху, потащила к директору. Директор был неплохим человеком, но испугался больше чем самого живого Берия ее воплей: «Вы понимаете, что он сказал? Вы представляете что он сказал? Он о нашем дорогом и любимом … и т.д. и т.п. и пр.», а потом поразмыслив сказал мне, что я с завтрашнего дня исключен из школы. Эсэсовка или может быть лучше сказать добровольная помощница ОГПУ, НКВД, КГБ, что еще хуже, так как они  работают за деньги, ушла довольная.

Я дня три ничего не говорил матери, боялся, «ходил в школу». На четвертый день к нам пришла моя классная руководительница, они о чем-то поговорили с матерью, побоев не было. Собрался соответствующе «подготовленный» директором педсовет  и рассмотрел вопрос о моем недостойном поведении, постановив, что я достоин исключения, но плохое материальное положение, мать-одиночка и т.д. дают возможность оставить меня в школе.  Пронесло. Если бы директор был за эту змею, он бы сразу собрал педсовет и меня бы моментом исключили по-настоящему и восстановление было бы проблематичным. Но что он мог поделать с такой «учительницей» в те времена, как не разыграть комедию? Седьмой класс я начал уже в Кемерове.

В мать влюбился еще в санатории, когда отдыхал там, один старый дурак-еврей, корреспондент газеты «Кузбасс». Если бы не эта любовь, может быть я не стал бы шахтером? Мать есть было за что любить, если иметь в виду только внешность. Она имела очень даже приятное лицо, хорошие волосы, которые она превращала в локоны при помощи нагретой на печке клюки и изумительную фигуру и, естественно, «Не искушай меня без нужды», но ей самой нравились «только мужчины из высшего круга», то есть просто образованные, или даже не так, просто выглядевшие «образованными», носившими шляпу вместо кепки, галстук и чтобы «понимали» романсы. На «простых» за редким исключением она просто не обращала внимания. Я не собираюсь описывать ее частную жизнь, ведь она была соломенной вдовой, это единственный случай, на котором я остановлюсь.

Шел пятидесятый год, матери было сорок три, еврею около шестидесяти. Его еврейка с почти взрослыми детьми поехали на все лето отдыхать на родину, в Харьков, откуда в войну добежали аж до Кузбасса. Там у них имелась квартира, а Гитлера уже не было. Старый еврей заскучал и вызвал мать погостить, выслав ей денег.  Мамаша, забрав нас и выбросив знаменитую матрассовку, прибыла поездом в Кемерово, где встретивший нас еврей едва не упал в обморок, увидев бесплатное приложение к своей любви в виде меня с сестрой. Делать нечего, повез домой. Квартира была трехкомнатной, две комнаты принадлежали еврею с семьей, одна –  молодой женщине с мамой. Дальше нечего рассказывать кроме как о презрении соседей, обращенном почему-то на нас, а не на еврея. Ведь мы не знали, куда едем, а еврей – то знал, куда везет. Прожили мы в квартире недолго, соседи сообщили, а еврейка тут же и явилась. Мы разминулись с ней, еврей снял нам комнату в частном доме, а мне за моральный ущерб купил дорогие акварельные краски в тюбиках, давнюю мою мечту. Ходил он к нам часто, как на работу. Разве можно уследить супруге за мужем-корреспондентом? Мать на работу и не думала устраиваться, а у еврея возникли финансовые трудности: содержать две семьи даже корреспонденту областной газеты не по карману. Мы переехали в полуземлянку к деду с бабкой: бабка продавала семечки на базаре, а дед каждый день с ней выпивал. Мать не работала, а я поступил в седьмой класс. Еврей исхудал, стал реже появляться, а потом исчез: Сара увезла его на родину, в Харьков.

Матери пришлось устраиваться на работу. В соседнем доме жила «работница советской торговли», яркий представитель этого племени: объемная, самоуверенная, ярко накрашенная. В приживалках-домработницах у нее оказалась наша старая знакомая – «молодая» жена упомянутого моего деда Петра, сильно постаревшая. Как говорится, гора с горой не сходятся, а человек с человеком всегда сойдутся. По такому знакомству торговка устроила мою мать торговать «разливной» газировкой в фойе Театра оперетты Кузбасса, располагавшегося в то время в клубе ГРЭС. Поначалу матери нравилось: публика изысканная, мне тоже нравилось: весь репертуар посмотрел. Потом оказалось, что газировку в театре пьют мало, заработков никаких и мать устроилась мыть пивные кружки в зеленый ларек, попутно сменив избушку со стариками на такую же, но без старика.

 В комнате мы жили вчетвером: мы и немой «художник». Он делал и продавал «ковры». Технология такая. Берется простыня, желательно без шва, со швом – дешевле. Расстилается на полу и грунтуется зубным порошком на столярном клее.  По трафарету малярной кистью наносится на простыню голубая краска, это озеро и небо. Когда краска подсохнет, накладывался следующий трафарет с другими прорехами для нанесения краски – теперь зеленой: это деревья над озером. Последний трафарет содержал дырки для деталей: скамейку с влюбленными, лебедей на пруду под белую краску, стволы деревьев под половую коричневую. Самый ответственный этап – ручная работа, делался только в трезвом виде кисточкой: красной краской подрисовывались клювы у лебедей, черной – брови у  красавицы, ну и так далее. Если краска хорошо сохла «ковер» был готов за полдня. У нашего «художника» было три комплекта трафаретов: один уже описан, с лебедям, второй с лошадьми и белым дворцом без озера и третий с волком и спящей царевной. Когда у него был творческий подъем, что означало отсутствие синдрома похмелья, он делал три ковра за день поточным методом: один сохнет, другой мажет. Не было ни одного случая, чтобы он вернулся с воскресного базара с непроданными коврами. Еще бы, каждая семья, исключая семьи членов политбюро, нашей огромной страны имела по одному, а то и по два таких «ковра». Я сейчас вспоминаю и думаю, почему люди любили эти «ковры»? И нахожу ответ: из-за бедности. Стены белили известкой, а известка мажется. Кровати ставили у стен, а не посредине спальни как другие народы, потому что комнат было мало, а кроватей надо ставить много. Про обои мы только читали в книжках еще царских авторов. Диванов тоже не было, сидели на кроватях. Так что «ковры» – это примета времени, а не «испорченный вкус».

Я закончил семь классов с одной тройкой по химии, выставленной мне не за учебу, а за поведение. Свидетельство тому «отлично» за курс неорганической химии в 800 страниц в институте. Горные инженеры должны знать химию глубоко. Тысячи минералов и горных пород, все это химия. Про себя я твердо решил, что в школе учиться  до десятого класса не буду, хотя учиться очень хотелось, да меня никто и не упрашивал. Я решил перейти на свои хлеба. Мне очень хотелось учиться рисовать, но из всех газетных объявлений, какие мне были доступны в Кемерове, ничего подходящего не нашел, ехать в Москву не было денег. Тогда я выбрал техникум, в котором стипендия была выше всех. Таким  техникумом оказался Прокопьевский горный и я немедленно туда отправил документы, а потом уже сказал матери. Немаловажным обстоятельством являлось также то, что техникум выдавал бесплатно форму и она была нарисована в плакате о наборе студентов, красивая, с петличками и молоточками на них. Она это приняла равнодушно. Через полмесяца пришел вызов.

Так закончилось мое детство. Как не объясняла мне мать что такое ромовая баба (эклер по-французски), я ее хоть убей не мог понять. Действительно вкусная вещь, которую я попробовал однажды в детстве, когда выздоравливал после болезни, при которой температура у меня была чуть выше сорока одного градуса, еще полградуса и каюк, это кусок копченой стерлядки, которой меня угостила мать, не знаю уж где она ее достала, хотя Обь, конечно, была рядом. Помню еще, я закончил первый курс техникума, куда я еще согласно этому отчету еще не поступил, было лето. Я получил стипендию и поехал в центр Прокопьевска развлечься. Развлечение у меня  состояло в том, что я пешком прошел всю центральную улицу длиной километра в полтора – Шахтерский проспект. Около каждой уличной мороженщицы я останавливался и покупал порцию, одновременно смотрел вдоль улицы, и если впереди не просматривалась следующая мороженщица, покупал две порции. До следующей мороженщицы я все съедал и действия мои повторялись. Надо добавить, что в те времена запасти мороженое больше двух штук не смог бы никто. Дело в том, что продавалось мороженое не как потом, в сладкой вафельной упаковке-стаканчиках, а в таких кругленьких брикетиках, которые продавщица у тебя на глазах выдавливала из специальной штуковины-шприца. Она туда клала кругленькую вафельку, ложкой накладывала поверх ее из бачка во льду мороженое и потом выдавливала его наружу из шприца, прикрыв сверху еще одной вафелькой. Идешь и лижешь между вафельками – красота и радость. В каждой руке по брикетику. Наелся досыта, но треть стипендии – тютю. Это говорит, во-первых, о моей нерасчетливости – пришлось потом поголодать, а, во-вторых, о себялюбии, что гораздо хуже.

Раз уж я заговорил о советской торговле, то надо немного продолжить о тех временах. Странно, но я не помню, что продавалось в промтоварных магазинах, так они тогда назывались от слов «промышленные товары». Странно, но не помню. Знаю только, что наручных часов в них не было, через несколько страниц я их буду покупать. Наверное, я туда не ходил. Что касается еды, то она продавалась в так называемых продовольственных магазинах. Тогда других, например, гастроном, бакалея и прочих просто не было. Продмаг и все. Хотя, извините, знал я один магазин, на котором было написано с одной стороны «Гастроном», с другой – «Бакалея». Это было напротив, где жила моя тетя Шура, и напротив которого я в шесть лет продавал водопроводную воду: на рубль – досыта. Но тот магазин был еще от царских времен и вывеска там была царская, т.е. купеческая, но фамилия купца была тщательно замазана. Поэтому я только лет в тридцать стал отличать гастроном от бакалеи и то не потому, что это мне было надо, от стыда. Точно по этой же причине я вынужден был в пятьдесят лет научиться держать вилку  в левой руке, когда стал ездить по заграницам, но мне всегда было это неудобно делать, не с руки, как говорится. Потребовалась довольно большая практика, пока я перестал отличаться от тех, кто рядом со мной ел, хотя бы от шофера, который нас возил и ел, разумеется, вместе с нами.

Но я опять отвлекся. Колбаса в магазинах была, сорта три-четыре, но очень дорогая, поэтому, наверное и была. Водка была двух-трех сортов: обычная, особая Московская с большой буквы и Столичная. Стоила недорого, от 21-20 до, по-моему, 22 с копейками. На оклад уборщицы, а моя стипендия ему равнялась, можно было купить 15-16 бутылок, на зарплату шахтера – около сотни, почему я и выбрал эту специальность. Березовскому в то время было еще 5-6 лет, а может быть и меньше или еще вообще в живых его не было. Помню очень хорошо, что в ближайшем магазине полки от пола почти до потолка и длиной метра четыре были заставлены с большим художественным вкусом «волной» и в шахматном порядке баночками с крабами и с непонятной надписью на них «снатка». Больше на витрине внутри магазина ничего не было. Зато в наружной витрине, в виду с улицы, красовались очень качественно выполненные муляжи жареных поросят и осетровые рыбы в натуральную величину. Над витриной висел плакат в стихах о вкусе и пользе крабов, но все равно я не видел ни разу, чтобы кто-нибудь их покупал, хотя они стоили  не намного дороже, по-моему, килек или бычков в томате, которых как раз покупали довольно часто. Неразвитый советский вкус, что же еще?

Мужики в магазинах в 1952 и последующие годы не «троили».  Это изобретение конца пятидесятых годов, когда впервые была начата робкая компания по борьбе с алкоголизмом, т.е. с пьянкой  посреди улицы, около многочисленных зеленых киосков, разбросанных по городу очень удобно, на пути с любой работы в любой дом, т.е. на трамвайных остановках. Сперва начали строго следить, чтобы в киосках не наливали без закуски, хотя это несколько дороже и плохо «берет», что не входило в расчет покупателей. Потом пошла стыдливая реклама по радиоприемникам (телевизоров еще не было) и в репризах конферансье, что вот  плохо выпивать некультурно, а культурно выпивают дома, с женой и закуской. Бери шинель, простите, бутылку, иди домой. Когда реклама не помогла, было принято более мудрое решение: в считанные дни  рекламу подкрепили полной ликвидацией зеленых киосков. Мужики вынуждены были проникнуться рекламой и попробовали принимать алкоголь «культурно, в кругу семьи», но жены это прекратили еще быстрей правительства. Мужики ошалели и только в начале семидесятых догадались «троить», «изобрели наконец то колесо», как говорят историки в подобных случаях, когда хотят обратить наше внимание на крупный шаг в развитии человечества.

С этим «колесом» правительство боролось долго и безуспешно до начала горбачевской «перестройки» и идеолога ее, непьющего Лигачева, начавшего рубить виноградники на дрова. Предыдущий идеолог  партии коммунистов Суслов от старости не мог ничего придумать лучшего, как создавать время от времени искусственные перебои с водкой.  Но, как только счета населения в сбербанке начинали катастрофически расти, грозя дефолтом  Державе рабочих и крестьян с прослойкой трудовой интеллигенции, дефицит водки немедленно устранялся до следующей «преддефолтовой» ситуации. Такие циклы повторялись довольно часто:  за два-три месяца население успевало фантастически нарастить свои вклады до опасного для всего государства уровня, в следующие два-три месяца при ослаблении дефицита водки население успевало пропить почти все. Циклы борьбы с пьянством методом дефицита водки повторялись, пока не наступила перестройка. Я это только сейчас такой умный, а тогда мне надо было поступить в техникум и перейти на свои хлеба. Водку я вообще еще не пробовал.     

Вернусь все-таки к поступлению в техникум. В огромный синий фанерный чемодан с ручкой из толстой проволоки вошло все мое имущество, начиная с детдомовского пальто и кончая подшитыми валенками. Я туда ехал навсегда, как будто меня уже приняли. Возвращаться я не собирался ни при каких обстоятельствах.

Прибыл я в Прокопьевск часов в шесть вечера, сел в трамвай и поехал на самую окраину города, на Тырган, где располагался техникум. Город Прокопьевск – это огромная деревня из частных рубленых домов и государственных засыпных бараков. Одна улица, главная состоит из кирпичных ломов. Вокруг бесчисленные терриконы пустой породы, выданной из шахт и складированной в эти горы. Терриконы дымят, самовозгорелся уголь, попавший в породу, Потушить нельзя, горят и дымят десятки лет. Главная историческая особенность: великий Ленин, узнав, что в городке «передового отряда пролетариата - шахтеров» нет электричества распорядился снять динамо-машину с фундамента в ГАБТ СССР (ныне Государственный Академический Большой Театр, как он назывался во времена Ленина не знаю), перевезти ее и установить в Прокопьевске.

Вышел на последней остановке, спросил, показали, потащился с чемоданом через огромное пустое поле к видневшемуся вдали большому зданию, километрах в двух. Сейчас там все застроено: собирались туда переносить весь город, который я проехал на трамвае, чтобы освободить под ним  основные залежи угля, но так и не перенесли, не хватило денег. Дотащился, зашел.  Там был только швейцар, он сказал мне идти обратно на остановку трамвая, от которой я тащился, там общежитие, мол переночуешь, а утром приходи. Я чуть не заплакал. Ростом я был метр сорок три сантиметра, чемодан чуть поменьше. От проволочной ручки чемодана обе ладони – сплошной волдырь. Навесу я не мог нести чемодан, он меня опрокидывал набок. Я его располагал на правой ноге и при каждом шаге подталкивал ногой вперед, чтобы самому не опрокинуться, потом  переносил эту операцию на левую ногу. Дотащился. Устроили на ночь, ненавистный чемодан я сдал в камеру хранения, а утром пошел в техникум и мне выдали экзаменационный лист. Узнал, что на одно место претендует одиннадцать человек. Это меня несколько обескуражило.

 Дело в том, что в этот год резко сокращалась распухшая за военные годы армия. Демобилизованные солдаты в основном возвращались с Дальнего востока. Там они болтались, не нюхнув пороха в действующей армии (война с Японией как известно закончилась в сентябре 1945 года), набрали новых, молодых солдат, а «дембелей» этих в возрасте за двадцать постарались куда-нибудь пристроить.  «Пристраивали» их по техникумам без экзаменов и без конкурсов, даже с четырехклассным образованием. Треть мест в нашем техникуме им и была забронирована, за остальные места выстроились очереди по одиннадцати человек в каждой.

Самое интересное в этой проблеме следующее. Эти «воины» плавно заменили воинов настоящих во всевозможных льготах, предоставленных действительным участникам Великой Отечественной войны, или ВОВ сокращенно. Много лет спустя, я работал вместе с одним своим однокашником по техникуму из тех льготников, ни разу не выстрелившим во врага как и все они, очень хорошим человеком  кстати. Он несколько смущенно посмеивался когда мы выпивали: «Знаешь, Боря, я пользуюсь сейчас всеми льготами участника ВОВ, у меня, если надену, вся грудь в медалях будет, мне стыдно, но льготами я пользуюсь. Почти каждый год меня вызывают в военкомат и вручают очередную медаль «За что-нибудь» или «В честь чего-нибудь». Я их беру, куда деваться. Меня каждый год настойчиво вызывают в Москву соприсутствовать от нашей дивизии на мероприятии, которое происходит на Поклонной горе, но я не езжу, стыдно.  «Участвуют» там почти все, такие же как я, «назначенные» выполнять роль тех, кто действительно воевал».

Я видел собственными глазами тех, кто пришел с фронта. Редкие из них пережили тысяча девятьсот шестидесятый год. Настолько они были изранены, измучены и больны. А сегодня, в двухтысячном году  «участников войны» нам показывают по телевизору, мы встречаем их в собесах, больницах, магазинах и вообще везде, где собирается очередь боле трех человек, они трясут своими удостоверениями и спешат воспользоваться «своими правами». Нет, это не участники войны, это приживалы войны, за редким, исчезающе малым исключением, назначенные государством выполнять эту роль. Зачем только, неизвестно.

В самом начале 1945 года призыв в армию шел с 17 лет. Эти призывники 1927 года рождения, им сегодня по 73 гола, до фронта не могли дойти по определению, так как война закончилась через четыре месяца и их не успели даже обучить стрелять.  Но их держали про запас до разгрома Японии, которую разгромили не они, а перевезенные с запада на восток все те же многострадальные воины -  победители Германии. Я сам лично видел, как их эшелон за эшелоном везли на восток. Между тем, новые призывы происходили в 1946 и последующие годы, а демобилизаций не было, все призывы оставались под ружьем. В 1951 году, году моего поступления в техникум, должны были быть демобилизованы солдаты срочной службы  1947 года призыва (служили тогда четыре года в армии и пять лет на флоте), а фактически демобилизовались сразу призывы 1945, 1946 и 1947 и частично осенний призыв 1944 годов, не единого дня не воевавшие на фронте. Вот откуда наплыв разновозрастных новых абитуриентов в 1951 году и потенциальные «фронтовики» и «участники ВОВ» настоящего времени. Дело в том, что указанный контингент служил, но уже не воевал, во фронтовых соединениях и частях рядом с теми, кто воевал в действительности, но еще не был демобилизован. Пойди разберись. Страна большая. Взяли и отрезали: всех, кто служил в таких-то и таких-то частях в такие-то и такие-то годы, считать фронтовиками. Потом, когда это «считать» стало приносить ощутимые дивиденды, появилось слово «приравнять» таких-то и таких-то генералов и офицеров, служивших в … (различных штабах, интендантствах и прочих военных тыловых шарагах), к служившим в … и так далее. Так разрастался ком «фронтовиков» и замещал собою фронтовиков. Точно так же сперва появилось словосочетание «районы Крайнего Севера» для установления льгот не тем, кто там родился, а кто туда сам поехал на заработки, исключая, разумеется, заключенных, направленных туда силою. Потом появилось слово «приравнять» к «районам Крайнего Севера».  «Приравненные» районы бывали даже очень южные.

А мы теперь удивляемся, почему вдруг около трети любой очереди составляют «фронтовики» сравнительно молодого возраста, иногда даже менее семидесяти трех лет, что даже теоретически невозможно через пятьдесят пять лет после войны, которые с большим нахрапом требуют «своих прав» у старушек за восемьдесят, страдавших поболее их «в тылу»? Однако вернемся к техникуму.

Четыре экзамена я сдал на «отлично», один на «хорошо» и был принят. В общежитии в комнате нас жило 16 человек. Дома я не готовился, мне хватало того, что услышал на лекциях. Первую сессию сдал на «хорошо» и «отлично».  Состав нашей группы  после этой сессии сократился с более чем тридцати человек до двадцати пяти. В это время я впервые попробовал водки. Организовали выпивку более взрослые студенты-»военные» и молодые да ранние ровесники, в общем бывалые, в складчину. Мы молодые-»школьники» после первой «рюмки» в полстакана свалились, а бывалые допили «остатки» и направились на танцы в клуб ЗОЛХ (завод оборудования лампового хозяйства), где работали  как на ткацкой фабрике одни девушки. Бывалым понравилось такое разделение складчины и они начали практиковать ее после каждой стипендии. Мне и сама водка и состояние после нее ужасно не нравились, но было стыдно отказывать бывалым: посчитают «маленьким». Тем более, что я впервые в жизни начал и покуривать, глядя на них: сам большой.  После нескольких таких вечеринок организм, инстинктивно отвергавший отраву, стал привыкать к ней. К весне я смог уже последовать с бывалыми на танцы. Я сделал вывод: под воздействием спиртного я, стеснительный от природы или от своего положения изгоя с раннего детства, стал таким смелым и раскованным. Мне это понравилось. Больше я танцы в совершенно трезвом виде не посещал.

Подошла весна, сессию я сдал так же как и первую, получил стипендию за все каникулы и приступил к работе: покраске кроватей в общежитии по три рубля за штуку. Я сказал комендантше общежития, что ехать мне некуда, она вошла в мое положение, оставила меня жить в ремонтируемом общежитии и поручила вдобавок указанную работу, за что я ей был очень благодарен. Не успел я покрасить десяток коек, как предо мной явилась мать со всем скарбом и сестрой Жанной: на постоянное место жительства и предложила мне помочь красить койки. Я был в шоке. Мать безапелляционно заявила мне, что поживет тут со мной, а там видно будет. Но явилась комендантша, пожурила меня за обман насчет своей безродности и заявила матери, что тут не гостиница. Мать упросила ее разрешить нам пожить здесь с недельку пока она «решает вопросы». Комендантша разрешила, мы прожили здесь месяц, крася кровати и проедая мои каникулярные деньги. Наконец комендантша пригрозила милицией, мать ушла куда-то, вернулась и мы перетащили свой скарб в домик неподалеку. В домике жили хозяин, хозяйка и молодая восемнадцатилетняя девушка, трамвайный кондуктор. Стали жить и мы.

Хозяин был настоящий фронтовик. Поэтому умер через год, когда мы уже не жили у них, в возрасте далеко до пятидесяти. Родом он был откуда-то с запада страны, семья его вся погибла. Его раненного привезли долечиваться в местную больницу, служившую одновременно госпиталем. Там работала няней «хозяйка», у которой погиб муж на фронте. Детей не было. После выписки его из госпиталя поженились и жили «дай Бог всякому». Как они заботились друг о друге: загляденье. Сердце его, истерзанное войной и потерей семьи, отказывало почти непрерывно. Вызывали «скорую», делали укол и он продолжал что-нибудь мастерить, а она выворачивалась наизнанку, чтобы практически ни из чего что-нибудь приготовить ему повкуснее. Весь домашний скарб был сделан его руками, все функционально, удобно, красиво. В мою бытность он перестраивал баню. Все боялся не успеть до смерти. Успел. Баня получилась как картинка.

У девушки – кондукторши тоже была ясная цель в жизни. Она каким-то чудом вырвалась из деревни. Колхозники в те времена не имели паспортов. Просто так взять и переехать жить в город они не имели права. Паспорта выдавались только для поступления в учебное заведение или сразу после армии, если ты прямо в армии куда-нибудь завербовался, а вербовали как правило на «стройки коммунизма», где работать надо было много, а получать мало. Так вот, никуда не поступив, а может быть и не собираясь никуда поступать, а только желая избавиться от колхозного крепостного права, она, заполучив вожделенный паспорт,  устроилась кондуктором, одновременно поступив на курсы вагоновожатых трамвая. Учится ей было трудно, но она была упорна и вскоре стала вагоновожатой – пределе своих мечтаний. Я ее часто видел позднее, она улыбалась мне из водительской кабины сквозь стекло.

Моя мать заняла высший пост во всей своей трудовой деятельности, коменданта в ФАШ – фельдшерско-акушерской школе, стоящей дверь в дверь через дорогу с нашим горным техникумом, как маленькая сестренка со своим братом, вернувшимся из армии. Вокруг на километр не было ни одного строения. Школа представляла собой небольшое двухэтажное зданьице, первый этаж – общежитие, второй этаж – аудитории, восемь штук, для каждого курса по две штуки: одна для фельдшеров и одна для акушеров. Для сравнения: в горном техникуме аудиторий было штук сто восемьдесят. Мы, разумеется, переехали жить в ФАШ, так как зарплата была чисто символическая и должность коменданта почти все время была вакантной. Основной обязанностью матери было прописывать и выписывать прибывающих и убывающих студентов, а уборщицы и сами знали, что делать. Был ведь еще и директор и его заместители как по научной, так и по хозяйственной части, кабинеты которых занимали пожалуй треть здания. Милицейские бланки прописки-выписки заполнял я. Почерк матери был слишком аристократичен и в рабоче-крестьянской милиции его плохо разбирали. Печатными буквами, как требовалось, мать не владела, а я в техникуме уже закончил курс черчения на «отлично», согласно которому мог вручную изображать буквы как в типографии, причем несколькими шрифтами, например «кирпичным».

Сходив в милицию с паспортами и бланками и получив в первые по лиловому штампу в каждый и не зная, что делать дальше, мать задумалась о жизни. У нее родилась мысль: если бы у меня была швейная машинка, можно было бы шить и продавать платья. Шить платья он не шила, но свое единственное перешивала не единожды, следуя за изменением тогдашней моды и запросам собственного вкуса. Мысль и мне понравилась, тем более, что ели мы по-прежнему плохо, а времени было навалом, ведь телевидения в стране советов не существовало, по крайней мере в Прокопьевске.

И переезд, и мысль, и производственная практика совпали. Я работал откатчиком, то есть толкал плечом вагонетки с углем по шахтным  рельсам вместе с дородными крупными и сильными женщинами, которые то и дело ужасно матерились, но были в общем –то добры, отзывчивы и имели такого же возраста детей как я сам. Самое интересное заключалось в том, что в период простоя, когда где-то что-то случалось и вагонетки переставали поступать, они, закусив хлебом с салом, садились на лавке в тихом, без пронизывающих сквозняков месте штрека, и пели старые песни, в том числе и про «молодого шахтера-коногона», которого после аварии «несут с разбитой головой». Получалось у них очень хорошо, не хуже чем у матери  « Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты …». Мне было семнадцать лет и по советским законам я в шахте не имел права работать, но производственная практика – дело святое. Святое и денежное: на заработанные деньги я купил матери швейную машинку «Зингер», сработанную в русском городе Подольске еще до революции, а себе – подержанные наручные часы «Победа», первые наручные часы Советского Союза. Часы не знаю где, а швейная машинка до сих пор работает у сестры. Скоро будем ей справлять столетний юбилей.

Надо рассказать еще о стройке, развернувшейся в полукилометре от обоих техникумов, на пустыре. Эта стройка имеет непосредственное отношение к нашей семье, так как мы стали там жить, когда она закончилась. Строили поселок новой шахты заключенные. Стройка была обнесена четырехметровым забором с вышками и колючей проволокой. Это была рабочая зона лагеря. Жилая зона лагеря располагалась километрах в пяти от рабочей зоны. Свести поближе друг к другу эти зоны было нельзя и заключенные вместе с охраной, собаками и винтовками ежедневно ходили туда обратно в качестве дополнительной меры взыскания за совершенные ими преступления. Местоположение рабочей зоны было изменить нельзя, так как поселок строился около шахты, а шахта, естественно, около угля. Местоположение жилой зоны приблизить к рабочей зоне тоже было нельзя, так как сама природа определила ей место. Это была голая, крутая, вверху плоская как стол скала, на каких средневековые рыцари строили свои неприступные замки. Рыцарей у нас не было, скала досталась зекам. Упускать скалу было нельзя.

Заключенные приходили в зону, работали, охранники взбирались на вышки, сидели, мерзли, охраняли. Государство не жалело ни тех, ни других. Охраняли только периметр зоны: внутри –то куда они денутся? По зоне зеки ходили где хотят. Там были дома уже построенные, теплые, недостроенные  и только начатые строительством. Вечером охранники слезали с вышек и вели зеков обратно. Рабочая зона замирала неохраняемая до утра. Этим обстоятельством  сразу же воспользовались богатые зеки, а что такие были в зоне, доказывает практика походов некоторых будущих акушерок и фельдшериц в так называемую «заначку» за высокую оплату «труда». Вечером попозже девочки заходили в пустую рабочую зону и сидели в одном из теплых домов до утра. Утром приходили зеки, знакомились, развлекались, девочки получали «зарплату» и сидели тихо до вечера. Вечером зеки уходили, следом уходили девочки из «заначки». Нет, я их не осуждаю, они ведь учились, занимались делом без кавычек, «это» не было их открытой и единственной профессией как сегодня, просто была трудная жизнь, стипендия маленькая, а одеться хочется. За «раз» можно было очень хорошо заработать. Мне просто жалко, что им не было другого выбора заработать. А что касается такого «приработка», то им не пренебрегали  в любых, даже высокопоставленных обществах, во всех странах, во все века, не исключая и наш век, истекающий.

В рабочую зону летом 1953 года перестали водить заключенных, саму зону разгородили и предстал симпатичный микрорайон, состоящий из двух небольших улиц, застроенных на две трети аккуратными двух – и трехэтажными домами. Стройка продолжалась, но уже так называемыми «расконвоированными» заключенными, которых не охраняли, а на работу возили грузовиками из той же жилой зоны. Жилая зона охранялась. Невдалеке как грибы начали появляться частные домики из наворованных из бывшей зоны стройматериалов.  Теперь две стройки продолжались синхронно. Стройматериалы за исключением гвоздей в магазинах не продавались, их можно было только «выписать», например у директора тоже построенной новой шахты, заплатив в бухгалтерию деньги за них по оптовой цене согласно визе директора на частном заявлении. «Выписывали», например, кубометр леса, тысячу штук кирпича и т. д., остальных 80-90 процентов стройматериалов воровали. «Выписать» материалов на целый дом честно не выдерживал ни один шахтерский бюджет. Сталин уже лежал в мавзолее рядом с Лениным. Обе стройки, государственная и частная, закончились, разумеется, одновременно. По жилой площади оба поселка были равны. Значит на государственный поселок пошло в два раза больше стройматериалов и денег, чем требовалось. Экономика социализма этого не заметила, бухгалтерия социализма – тоже. Только в начале девяностых годов, по-моему при Андропове, когда воровство материалов достигло трех четвертей от сметной стоимости государственных строек, стал наконец выполняться знаменитый лозунг Ленина: социализм – это учет и контроль, выдвинутый им в двадцатых годах. Выполняться то он стал, но чисто формально, без прибыли социализму: построил дом ни из чего, идешь его регистрировать в «бюро инвентаризации». Там сидят женщины, очень «опытные» в счете гвоздей и досок во вновь построенном доме и сверке данных подсчета с магазинными чеками, «выписками на работе» и другими «первичными документами на оплату», потому с порога запугивают посетителя: «Если не сойдется…, если не подтвердится… , то знаете, что … и т.д.». Вы знаете, разумеется, а если не знаете, сама подскажет, но тогда …дороже. Когда этот метод после долгого экспериментирования себя не оправдал, а служительницы разбогатели и сами завернули …такие домища, к эксперименту подключили милицию и ГАИ. И те разбогатели и построились. Были методы и против честных блюстителей, им просто предъявляли кучу всяких «документов» на все, вплоть до последнего гвоздя. Но это было плохо: «застройщик» тратил много времени, сил и денег, но «документы» представлял, а контролер жил согласно распространенному социалистическому проклятию: «Чтоб ты жил на одну зарплату!». Воровства социалистической собственности не было при жизни Сталина: колоски в кармане – пять лет, доска подмышкой – десять. Но, повторяю, Сталин уже лежал. А все его последователи-вожди уже ничего не могли поделать. А все это началось сразу же, как только он туда лег, незамедлительно. Наш советский народ я не осуждаю, Боже упаси. Ведь не он сам такой, его заставили быть таким.

Все никак не перейду к нашему постоянному жилью, за которое мы платили, как вся страна, в ЖЭК. Мы на пару с еще одной семьей захватили двухкомнатную «пахнувшую свежей краской» квартиру в новом поселке. Практика захвата просуществовала до самой «рыночной экономики» сегодняшнего дня, поэтому описывать ее не буду, известна. Недаром сегодня в каждом вновь построенном доме днем и ночью «дежурит» до роты ОМОНа, и не только против укоренившегося при социализме воровства «социалистического», а значит и «моего», и «ничейного» одновременно, но и против «самовольного заселения», как это стало потом уже называться, хотя объяснить, что это такое, ни один юрист не сможет, начиная с Лукьянова. «Странный русский народ», как только его перестают расстреливать через одного, так он сразу же начинает воровать или открыто «захватывать». В чем тут причина?

Самое трудное, конечно, встреча «захвативших» квартиру с потенциальными ее «законными» владельцами, которые тычут тебе в лицо «ордером», а тебе нечем «тыкнуть». Поэтому «молчишь виновато» и больше никому не открываешь дверь полгода. Потом рассасывается.  «Потенциальным» дают другую квартиру, как правило, получше, которую «начальство приберегало до поры», и тогда «потенциальные» сдруживаются с «захватившими», как это произошло у нас. Потом выдают  «книжки по оплате жилья и услуг», а это уже «полупризнание статуса жильца», потом, если конечно побить ноги и потрясти перед носом у начальства «Свидетельствами» о рождении детей, являющихся несовершеннолетними,  выдается и сам «ордер». Мать «бить ноги» не стала, жили без ордера, я здесь закончил техникум, а сестра – семилетку и вышла замуж. Единственным и немаловажным достоинством «жизни с  семьей» явилось то, что я до окончания техникума не пил водку и почти не курил, стеснялся матери, трезвенницы и некурящей. Швейная машинка пригодилась. Мать научилась единственному фасону платья, описывать который трудно, и шила платья по нему из дешевой саржи, желательно в горошек. Продавала сама на базаре. Спрос упал спустя только лет десять, когда я уже заканчивал институт. Больше мать никогда не работала «на производстве», отчего наверное, социализм так и не стал «развитым».

Расскажу лучше о материном «кошельке». Базар – производство опасное, не для самой жизни, конечно, как у шахтеров, а в смысле «на базаре два дурака». Тем, кто не понимает, добавляют «и продавец, и покупатель». Тем, кто и сейчас не понял, дальнейшие объяснения бесполезны. С этой опасностью мать справлялась хорошо: и при покупке ткани, и при продаже «изделий» выжимала все возможное. Но была опасность, которую она преодолела хитроумнейшим способом – карманное воровство, достигшее такого совершенства, что традиционное женское место, а именно бюстгальтер, не могли гарантировать стопроцентную гарантию от этой напасти. Мать нашла стопроцентную гарантию – в маленьком алюминиевом бидончике, всегда висевшем на сгибе ее локтя так, что крышка его упиралась в сам локоть. Все. Достать оттуда деньги можно было лишь отрубив ей руку или применив автоген. Надо заметить, что такой способ оставлял совершенно свободными сами руки. Они могли быть в любом, даже гимнастическом положении, бидончик с подпертой локтем крышкой хранил тайну «вклада» лучше швейцарского банка.

Пришла пора дипломирования, лучшие дни в любой учебе. Трудностей у меня не возникало. Очень нравилось уважение всех остальных в техникуме, включающее не только студентов, но и преподавателей (некоторые из них, читавших нам какой-нибудь курс, при встрече даже подавали нам руку – техникум был старый, дореволюционный, с традициями), но это чувство полета в эмпиреях меня и подвело. Дело было так. Я стоял на окне в нашей дипломной аудитории и кривлялся, передразнивая нашего дипломного руководителя, молоденького, чуть постарше нас, инженера, с полгода назад направленного в наш техникум преподавать. У нас он ничего не читал, не успел, так что «нашего» уважения еще не заслужил. Руководил он нашим дипломированием чисто номинально, он сам учился преподавать. Поэтому я вел себя недостойно. Как бы там ни было, я стоял на окне и паясничал, а остальные ржали. Тут он и вошел, по-видимому узнал, и вышел. Через пятнадцать минут меня вызвали к директору, а директор тоже был новый, получил свои бразды тоже совсем недавно. С одной стороны зарвавшийся дипломник, с другой стороны два самоутверждающихся новых начальника. Это конечно стечение обстоятельств, которое могло бы не иметь никаких последствий, будь с их стороны хотя бы один «старым». Одним словом, исключили. Я настолько ошалел, что в этот же день признался матери. Она сходила к директору, способность ее к убеждению была немалая, но тщетно, что еще раз подтверждает версию «самоутверждения». Пусть приходит через год, был ответ.

Это надо обсудить поподробнее. Я, безусловно, вел себя по-свински, но я чувствовал и свою вину, и заявил готовность искренне просить прощения, как это и положено в таких случаях, и при свидетелях моего свинства. По выше упомянутой традиции старого учебного заведения так и должно было бы произойти. Вместо чувства стыда в меня вложили чувство злобы, а в других – вместо чувства уважения – чувство презрения. В стране с плохими нравами, нравы не улучшались, а ухудшались. Внук бывшего крепостника, продававшего своих крепостных крестьян как скотину, после 1861 года к 1917 году, постепенно конечно, почти научился выговаривать слово «Вы», обращаясь к внуку своего бывшего крепостного. Он вынужденно, но неотвратимо начал применять к нему правила, которыми пользовался со своей ровней при встрече в салонах. Так начали улучшаться нравы в народе в целом. Но тут грянула революция. «Кто был ничем, тот стал всем». Бывшая графиня мыла полы у своей бывшей горничной, ставшей женой  бывшего «революционного матроса» - ныне чекиста. Графиня чуть не научилась у своей «хозяйки» материться, ее дети владели этим лексиконом вполне. Бывшая горничная «принципиально» не пожелала у графини учиться говорить «будьте добры, принесите, пожалуйста», тем более по-французски. Внуки этих персонажей в наши дни сидят уже в одной забегаловке и их не различить. Мы галстуки и шляпы надели только после войны, в семидесятые годы, а в деревне их по сию пору не носят, даже в праздники. Я уже не говорю про фраки, в которые вырядились «новые русские», а носить не умеют и от носков у них пахнет. Кстати, не хотел упоминать, но придется. Фамилия «нового» директора, не вру, была Ширинкин, не графская.

Начальник отделения крадучись от директора выдал мне предписание «на практику» и я устроился горным мастером на той же шахте «Манеиха», где проходил дипломную практику в той же должности. Ко двору я там пришелся, как говорится. С мая по октябрь я заработал денег, купил себе классный костюм и попросил восстановить меня в техникуме в группу с так называемыми «десятиклассниками», которые дипломировали с конца октября. Года два назад вышло новое правило приема в техникум. Принимали с семью классами и учили четыре года, и принимали с десятью классами и учили два с половиной года. Защищали они дипломную работу в середине декабря. Восстановили и дали новую тему дипломной работы. Написал. Защитил на «отлично» и направился уже горным техником на ту же самую шахту «Манеиха». Говорили, что бывший капиталист - владелец этой шахты был Манейх, подходящая немецкая фамилия. Как коммунисты не догадались изменить? Впрочем это хорошо. Невдалеке была шахта, которой без конца меняли название. При царе была шахта №5-6 по номерам стволов, которые ее вскрывали. Стволы на всем месторождении были под порядковыми номерами по срокам начала их проходки: №1, №2 и так далее. Эту шахту вскрывали стволы №5 и №6. Все понятно: не первая, но и не последняя в череде других. Коммунисты «графьев» отменили и стало грустно. Начали новую эру  уже своего увековечения. Царская шахта получила новое имя: им. Эйхе. Самого Эйхе вскоре сами же и расстреляли. Шахта стала им. Ворошилова. Ворошилов уже не помню при ком, но точно помню, что после Сталина, и уже побывав с Булганиным в первых лицах государства, и даже после того как кто-то из них бесцеремонно подергал рукою за орденскую цепь на шее королевы Великобритании (вот деревенская простота) в самом Лондоне, вдруг стал оппортунистом. Правда расстреливать не стали, а сняли имя с шахты. Правда не только с шахты. Был на Украине город Луганск. Ворошилов его или брал, или защищал от «беляков», уже не помню, но помню, что вместе с товарищем Сталиным. Город стал Ворошиловград, почти как Сталинград. Одновременно с отменой имени для шахты, отменили и для города, он стал опять Луганском. Тут возьми и умри Ворошилов. Его стало жалко. Городу вернули его имя, шахте – нет. Она к этому времени была уже имени кого-то другого, уже не помню. Сейчас она опять №5-6. Город Ворошиловград опять Луганск, в третий раз. Плохо было то, что шахта «Манеиха» входила в трест Кагановичуголь. Тоже меняли многократно с имени одного «лидера» на имя другого. Эта болезнь присуща только коммунистам. Была «монархическая» Камбоджа, ее принц Сианук даже приезжал к нам выпивать. Победили коммунисты и переименовали в Кампучию, мы тоже так писали, пока не забыли  при новом капитализме про нее вообще. Есть ли сегодня такая на свете? Можно подумать, что коммунисты были дураки. Конечно были, но не все. Страну намеренно оглупляли.

Прежде чем начать свое жизнеописание как взрослого горного техника, надо сделать несколько заметок о том, как я сходил дня на три в армию. С направлением на работу я явился на шахту «Манеиха», где мне выдали приемный бегунок: военкомат, пожарка и еще что-то, уже не помню. Пошел в военкомат, тут мой бегунок и закончился. Шел осенне-зимний призыв. Мне сказали, что вместо устройства на работу приходить послезавтра на сбор и отправку в армию. Хотя я и не ожидал столь неожиданного изменения своей судьбы, но делать нечего, подчинился. Правда, на шахту сходил и предупредил, восприняли равнодушно: армия – дело святое. Война закончилась только 10 лет назад, воспоминания о ней были очень свежи, калек еще много было видно на улице. Так что, к армии относились все не по сегодняшнему, а с уважением. Про дедовщину еще не было слышно, офицеров еще было много фронтовых. В общем, про армию говорили, как про школу жизни и без насмешки. Оделись все, конечно похуже, в рванье, в надежде на новую форму, времена были еще тяжелые в смысле одеться: и дорого, и негде купить. Погрузили в отдельный вагон, уже не в теплушки, как совсем недавно было и повезли в областной град Кемерово. В вагоне мы напились как взрослые, к утру проспались мало-мало, нас привезли в какой-то клуб и приступили к медкомиссии. Я в этот день не успел ее пройти, нас был полный клуб как селедок в бочке и комиссия запарилась, сказали завтра опять продолжим. Мы быстро перезнакомились и к ночи опять напились, закусывая китайскими яблоками, твердыми как сырая морковка. А алкоголь я всю жизнь переносил очень тяжело, что не мешало, однако, употреблять его долгие годы без меры и без особых «уважительных» причин, просто кто-то произносил первый заветные слова «выпить что-то хочется, все поддерживали, возражающих не бывало.

Так что, на утро я был совсем не в форме, опохмелиться, «поправлять здоровье» еще не научился – все было впереди. Таким и предстал перед врачами. Измерили давление, оказалось сто шестьдесят как у гипертоника со стажем, в возрасте за пятьдесят. Почуяли, конечно, запах, сказали приходить назавтра, как следует проспавшись. Пришел назавтра – давление спало, но до нормы было далеко. Повертели, послушали, а команда набиралась в какие-то более-менее элитные войска и посчитали, что нечего мне там делать – от похмелья отходит медленно. Выписали бесплатный билет на поезд и отправили домой. В ту пору недобора в армию не случалось, не то что в нынешние времена, даже лишние оказывались. Это сегодня, через 45 лет, берут и слепых, и хромых, лишь бы отчитаться.

Приехал я домой перед самым новым годом, вижу мать моя несколько смущена и, кажется, не обрадована даже. Я подумал, что это от неожиданности моего возвращения. Понял настоящую причину только тогда, когда стал собираться на новогоднюю вечеринку. Моего единственного костюма, темно-синего, мягкого, в чуть заметную серую полосочку, любимого, купленного на защиту диплома, не было. Мать его на следующий же день после моего отъезда в армию, продала: что ему пылиться четыре года в ожидании меня? Тут я конечно поорал немного от бессильной тоски, но делать нечего, надел, так раньше называемую, вельветку и пошел. Это слово требует специального пояснения, так как уже в конце шестидесятых вышло из употребления напрочь из-за возросшего благосостояния трудящихся масс. Вельветка – это такая курточка наподобие милицейской или военной рубашки с поясом и нагрудными карманами, которую носят сегодня под кителем, а иногда и просто так, когда жарко, только сшитая из вельвета и вместо пуговиц на нагрудных карманах и на вороте – молнии. В те времена полстраны ходило в таких вельветках, только цветом несколько отличались друг от друга, но не фасоном, фасон был строго один, именно такой, как описано.  Теперь пора переходить к моим трудовым будням.   

Работа моя в новом качестве налаживалась, но два обстоятельства меня не устраивали. Первое, это время работы и время отдыха. Второе, водка. Летом 1956 года мне исполнилось двадцать лет. Следующим летом я понял, что надо ставить новую цель в жизни и поступил в вечернюю школу, чтобы обновить знания, которые улетучивались, и найти себе более достойное занятие, чем-то, которым я занимался в совершенно маленьких перерывах от смены до смены. Вечернюю школу я оставил через месяц, так как работать в шахте в те времена и учиться было физически совершенно невозможно.

В те времена шахты работали беспрерывно по три восьмичасовые смены 365 дней в году, даже 1-2 мая и 7-8 ноября, в самые великие праздники Страны Советов. Выполнялись предсмертные слова Великого Товарища Сталина, сверкавшие со всех заборов: «Когда мы будем производить 50 млн. тонн чугуна, 60 млн. тонн стали, 60 млн. тонн нефти и 300 млн. тонн угля – мы будем жить при коммунизме!». Я добывал уголь, приближал коммунизм. Один выходной в неделю по скользящему графику. 48 рабочих часов в неделю, Больничный лист (бюллетень) было получить почти также трудно как новую квартиру. Я правда жил в общежитии, квартиры холостякам не предоставлялись.

Рабочий день в первую смену начинался в 8 утра, но в это время надо было быть в забое, пройдя километров пять пешком по самой шахте, под землей, не считая километра до самой шахты по поверхности. Надо было еще переодеться из повседневной одежды в шахтерскую одежду, получить шахтерскую аккумуляторную лампу, шахтерскую бензиновую лампу для замера газа метана, самоспасатель (противогаз). Нужно было получить телефонное сообщение из шахты от предыдущей смены о состоянии дел и, согласно этому состоянию, выдать наряд на работу каждому рабочему своей смены. Требовалось составить «наряд-путевку» себе,  сходить к руководству шахты и утвердить ее. Выписать взрывчатые материалы, подписать эту бумажку в трех различных местах, правда не выходя из здания. Чтобы успеть все это выполнить надо было быть на шахте в шесть утра, за два часа до начала самой смены. Первая смена непосредственно в забое длилась до 16 часов, потом все выше изложенное надо было повторить в обратном порядке, да еще вымыться в бане. От шахты домой направлялись не ранее 18 часов. В общем работа отнимала «от дома до дома» 13 часов ежедневно. Сама работа отнимала массу физических сил, так как половину рабочей смены ходишь, а половину ползаешь или лазаешь по почти вертикальным лестницам длиной от тридцати до восьмидесяти метров из одного забоя в другой. Психические нагрузки также велики: нет порожняка, обвалы, травмы, аварийные ситуации, нет крепежного леса – каждую смену. Поэтому  спишь восемь часов кряду не просыпаясь. Свободного времени таким образом всего три часа в сутки. Тут тебе и вечерняя школа, и «повышение культурного уровня» и элементарные «танцы» (современная дискотека). Надо заметить, что большинство «общественных мероприятий» происходило в воскресенье, а выходной в воскресенье по скользящему графику выпадал раз в полтора месяца. Далее надо уточнить, что только в первую смену вечер оказывался свободным, работа во вторую смену занимала с двух часов дня до двух часов ночи, никаких свиданий с любимой. Работа в третью смену занимала время с десяти вечера до десяти утра, то же самое со свиданием. Только первая смена позволяла немного развлечься, одна треть от всего возможного, но необходимость назавтра вставать в пять утра сильно ограничивало эту возможность. Я накупил книжек: Эсхил, Софокл,  Эврипид. Ненадолго их хватило.

Начальник участка шахты – это потолок карьеры горного техника. Начальник участка не каждый день ходил в шахту, он мог дав утренний наряд, с десяти утра, не каждый день разумеется, посвятить остаток дня себе и даже уехать с шахты, так как второй и третий наряды проводил всегда его заместитель. Заместитель, это «рабочая лошадка», не знавшая ничего кроме работы, как ходящая по кругу лошадь,  исполняющая обязанность паровой машины и  электродвигателя. Вот твое будущее до пенсии, говорил я себе.

Главная опасность, связанная напрямую с указанной невозможностью иметь время побыть человеком, это пьянство, которому почти все поголовно предавались. Статус горного мастера, оставшийся неизменным с царских времен, весьма способствовал этому. Каждый день горный мастер  писал сменный рапорт, где описывал работы каждого шахтера и указывал сумму заработка. Никто больше не мог изменить рапорт. Поэтому к горному мастеру относились серьезно. Сейчас этого конечно нет. Сегодня горный мастер, это кукла для битья, наподобие японской «куклы босса» у входа, которой каждый работник этого босса мог врезать по морде, проходя мимо. Но тогда, в конце пятидесятых,  все было по старому. Поэтому шахтеры пытались «задобрить» горного мастера известным способом, против которого разумная сдержанность у меня еще не выработалась по молодости и неопытности и, чего греха таить, нравилось «уважение». За полтора года работы я принял участие во всех семейных торжествах подчиненных мне шахтеров: крестинах, именинах, свадьбах. Ни одна свинья не была зарезана без моего участия. Сначала не проспиртованный организм мой выдерживал эту напасть без последствий, потом стал требовать «своего». Мне оставалось только жениться, к чему меня усиленно подталкивал «мой» рабочий класс, предлагая на выбор любую свою «дщерь», и стать вышеописанной лошадью ходящей по кругу, либо что-то изменить кардинально.

Летом 1958 года я взял два причитающихся мне месячных отпуска и прихватив с собой все учебники с восьмого по десятый класс уехал в Горную Шорию, на заброшенный золотой прийск Туянза, что в двенадцати километрах труднопроходимой тайги от магнетитового рудника Шерегеш, к отцу моего друга. Жители Туянзы, а это шесть жилых и двадцать заброшенных дворов, сообщались с Шерегешем только летом пешком по таежной тропе часов за пять, дары цивилизации, то есть керосин, муку, чай, батарейки для транзистора и соленую селедку завозили вьюком на лошади, ведомой в поводу. Больше от цивилизации им не нужно было ничего. Сахар, как древлянам, им заменял мед, водку – медовуха.

Приемные экзамены на горный факультет Сибирского металлургического института сдал отлично, за исключением иностранного языка, его - на «тройку», и ту не вполне адекватную моим знаниям. Дело в том, что в пятом и до половины шестого классов (см. выше) я изучал немецкий, докончил шестой, изучая уже французский, а в седьмом начал осваивать английский, в техникуме раз в неделю занимался опять немецким языком. Пришел в институт сдавать немецкий, а это был первый экзамен. Меня послушали и одна из экзаменаторов открыла было рот, чтобы предложить мне прийти на следующий год, но я ее опередил. Я показал ей на свои обведенные черной каймой глаза, как это делают девчонки специально, а у меня просто не отмывалась угольная пыль между волосиками ресниц, и добавил, что с ночной смены из шахты, а язык я выучу обязательно в дальнейшем и при их помощи. Им наверное понравился мой монолог и они написали «удовлетворительно». Путь к дальнейшим пятеркам был открыт. Уже поступив в институт, я записался в «английскую» подгруппу, так как она начинала язык с нуля, что мне очень понравилось. Подгруппа была организована  для тех студентов, которые вообще не изучали в школе никакого языка, как, например, в вышеупомянутой Туянзе, в которой вообще школы не было. Преподаватель наш была превосходный человек. Она не очень была требовательна к нам, принимая у нас пресловутые «тысячи». Мы прекрасно понимали, что читать английскую периодику вообще и по «специальности» в частности мы никогда не будем, а говорить по-английски тем более. Не с кем. Поэтому по английскому у меня стояла «твердая» четверка и не преподавательнице, ни нам не было стыдно перед «государством, дающим нам бесплатное образование». Я ведь не догадывался тогда, что буду поступать в аспирантуру, и тем более не догадывался, что объезжу полмира. При поступлении в аспирантуру история повторилась. Две седенькие «англичанки» из Иняза Академии наук усомнились в моем знании языка, но я их убедил и они мне поставили «хорошо», хотя намеревались «тройку». Я сказал им, что с тройками не принимают в аспирантуру. С тех пор я очень часто вспоминаю этих моих благодетельниц.

Учился я неплохо, все пять лет получал повышенную стипендию 62 рубля, мать помогала ежемесячно по двадцатке. Каждое лето, будучи горным техником, подрабатывал на шахтах в период летних отпусков ИТР-овцев. Хорошие это были времена. Среди студентов своего курса, бывших десятиклассников, я выглядел даже предпочтительнее демобилизованных из армии моих одногодков, отслуживших срочную службу, пока я три года работал. Я уже был шахтером, а все остальные только готовились ими стать, совсем не представляя себе что это такое.

Немного о подготовке горных инженеров в России. Горные инженеры, не знаю как сейчас, а в конце шестидесятых – начале семидесятых готовились точно по той же самой программе, которую Петр Первый утвердил для вновь открытой Горной академии в Санкт-Петербурге в начале 18 века. Несмотря на то, что в нашем институте был металлургический факультет с кафедрами чугуна, стали, мартенов, конвертеров и т.д., технологический факультет с кафедрами литья, прокатки, коксохимпроизводства, агломерирования руд и т. п., строительный факультет со многими специальностями как по промышленному, так и по гражданскому строительству, на горном факультете все это, вышеперечисленное, преподавали. Разумеется и собственно горное дело преподавали, притом расширенно. Хотя по специальности я, например, был углеразработчик, а не рудоразработчик, все равно нам читали полный курс минералогии, кристаллографии, петрографии и т.п., которые угольщику в общем-то не нужны, так как уголь добывается в осадочных породах, а их набор – аргиллит, алевролит, да песчаник, редко – известняк.

При Петре Первом были только горные инженеры, других не было. Они должны были находить полезные ископаемые, строить дома, фабрики, рудники; добывать любые руды, уголь, нефть, обогащать их и доводить до концентрированного вида, а затем выплавлять из них металлы, лить, ковать, прокатывать и протягивать их, получая готовую продукцию, а затем везти все это куда надо. Первыми от горных инженеров отпочковались путейцы, железнодорожники, которые могли на железной дороге все: проводить изыскания, проектировать, строить, эксплуатировать, как Гарин-Михайловский. Потом наотделялось столько инженерных специальностей, что их список сегодня едва помещается в хорошую брошюру. Специализации инженеров расширялись, а горным инженерам продолжали читать «все обо всем». У нас была геологическая изыскательская практика «в поле», геодезическая практика от топографической съемки до составления и раскраски карт, практика на доменной печи, мартене, прокатном стане и в литейном цехе. Я в принципе могу спроектировать и построить кирпичную пятиэтажку, легкий временный железнодорожный мост, железнодорожную ветку. Строить шахты и добывать уголь – само собой разумеется.

Об общем уровне студентов моего времени я отзовусь плохо, сейчас, в 2000 году (сын учится) – еще хуже. Действительно инженеров из всех выпускников ВУЗа набирается не более 20 процентов, от силы 25. Остальные «дипломированные» пни в инженерном деле. В менеджерском деле из них есть способные люди, но менеджеров не готовили специально. Директором больницы должен быть врач, директором-распорядителем концертного зала должен быть выпускник консерватории, директором цирка – клоун или акробат. И не иначе.

Приблизительно половина вообще не способна осилить высшее образование, так как их мозг противится этому. Из-за них общий уровень высшего образования в стране снижается, так как половину из той половины направили учиться родители и не допустят любым способом, чтобы их дитятко не получило диплом. Вторая половина из означенной половины сами очень хотят иметь высшее образование, но не могут его осилить умственно, поэтому осиливают кто как может, другими способами. Оставшиеся 25-30 процентов составляют те, чей мозг в принципе может воспринимать знания, но они не знают, зачем это им нужно. А потому учатся, как трава растет, что тоже не повышает общего уровня институтского образования. Ведь не может же преподаватель двум третям поставить двойки, да и кто ему позволит? Проведя после окончания института многие годы в среде людей с высшим образованием, могу утверждать, что не больше двадцати процентов людей, имеющих диплом о высшем образовании, могут называться людьми с высшим образованием.

Да и зачем стране столько инженеров? Прораб на стройке, горный мастер в шахте, начальник смены около мартена или домны – все они, как правило, инженеры, но последний раз делали какой-нибудь расчет только перед получением диплома в институте и больше никогда в жизни не сделают ни одного расчета. Кроме простановки «восьмерок» в табеле учета работников и записей полученных штук кирпича, бетонных плит, катушек ниток и т.п., они больше в жизни ничего не запишут, а только будут «расписываться» в накладных, на заявлениях, да в кассе. Но и это еще не все. Ведь эти «инженеры» совсем не знают рабочих профессий, которыми «руководят». Поэтому рабочие смотрят на них свысока, презрительно, подкусывают при каждом удобном случае, не слушают их «советов» и вообще смотрят на них как на пустое место, а, главное, озлобляются на «инженеров», а значит  – и на действительных инженеров.

У нас в стране техников выпускается меньше чем инженеров, должно быть наоборот, и не только наоборот, а на одного инженера надо не меньше пяти-шести техников. И не таких «техников», которых выпускают сегодня: они методом обучения не отличаются от инженеров, только суммой знаний в меньшую сторону. А надо, чтобы будущий техник начал с глубокого освоения одной-двух коренных рабочих профессий по избранному виду деятельности, а потом дополнил эти знания теоретическими, но непременно с оттенком практическим, которые можно ежедневно показывать перед своими рабочими и завоевывать этим среди них авторитет. Смотрите, показывает всем своим видом техник, я могу штукатурить и класть кирпичи не хуже вас, но я умею еще составить десятки рецептов раствора для любых наперед заданных условий строительства и в жару, и в мороз, и под землей, и под водой, и даже на околоземной орбите.

О преподавателях можно говорить бесконечно. Есть преподаватели от Бога, есть хорошо поднаторевшие профессионалы, есть и отъявленные дураки, да и просто подлецы. Как и студенты, как и весь народ. Расскажу только об одном, так как сегодня таких уже нет. Звали мы его Пе, так как он  произносил часто употребляемую в горном деле латинскую «Р» (горное давление) не как все мы «Пэ», а именно «Пе». Это был дореволюционный инженер, никаких кандидатских-докторских степеней у него не было, так и писался в расписании: инж. Белоусов. Читал он курс «проведение и крепление горных выработок». Но его знал весь институт, потому что он носил форму «генерального горного директора», каковую носило всего несколько человек в стране, в том числе министр угольной промышленности Засядько. Форма тоже досталась инженерам-горнякам почти от Петра. В СССР носили форму только горные инженеры и инженеры-путейцы. При этом, знаки старшинства на форме зависели не от занимаемой должности, как это сделал министр Братченко, когда повторно вводил форму в конце восьмидесятых после ее отмены где-то в 1955г., а от прослуженных лет в горной промышленности. Кстати, форму отменили потому, что американцы в ООН пожаловались, что в СССР все профессии военизированные, что в общем-то было правильно, ибо все мы были не только инженерами, но и танкистами. Так вот форму отменили, а на танкистов один день в неделю учить не перестали.

 Но вернемся к Пе. Выглядел он интеллигентно и внушительно с генеральскими лампасами и шевронами во весь рукав и прочими, как говорят сегодня,  прибамбасами, так как к описываемому времени прослужил более полувека, по-моему с 1908 года, после окончания Петербургской горной академии. Было ему близко к восьмидесяти, но выглядел он хорошо и читал отменно своим поставленным, почти актерским голосом. Он был давно на пенсии, пенсия у него была очень даже хорошая, но он работал, поддерживая свое дореволюционное мужское достоинство. Дело в том, что зарплату он приносил жене, а пенсию – своей бывшей любовнице, или наоборот. Курс свой он успевал прочитать за треть отпущенного времени, а две трети посвящал морально-этическому и профессиональному кодексу горного инженера, как его понимали во времена его молодости. Он рассказывает.

Когда в каком-то светском доме Петербурга давался бал, то всегда производился расчет танцевальных пар, и если оказывалось, что кавалеров не хватает, то в гардеробе горной академии появлялись красивые, с вензелями билеты с призывом «сделать честь такому-то семейству в таком-то доме к стольки-то». Желающие билеты эти разбирали и «делали честь». Так набирались светского опыта и лоска в меру своих природных способностей. Редко кто заканчивал учебу в срок, хвосты тянулись, но не было случая, чтобы профессор снизошел и поставил «трояк» за здорово живешь. Вызубри и приходи.

У Пе можно было во время лекции вставать, пересаживаться, уходить, приходить, но ни в коем случае не демонстративно и бесшумно. Экзаменационных билетов он не признавал. В коридоре перед дверью его аудитории во время экзаменов никто не толпился. Все, кто приходил на экзамен, сразу входил в аудиторию и садился. Иногда накапливалось сразу полгруппы, иногда оставалось два-три человека. Все книги, конспекты, справочники можно было брать с собой, но в аудитории все книги также имелись, его собственные. У него было бессчетное число замусоленных годами карточек в полтетрадного листа из ватмана. На каждой карточке изображалась и описывалась какая-нибудь практическая горная ситуация из его полувекового опыта и ставилась задача оптимально выйти из затруднения. Взяв карточку, ты мог с ней хоть в Москву слетать на консультацию и явиться на экзамен хоть через месяц с готовым решением проблемы. Но большинство решало задачу тут же. Оценка ставилась за нетривиальность решения и самую низкую цену решения проблемы. Сдавшие экзамен,  могли не уходить и принимать участие в дискуссии, разгорающейся при очередном ответе. Всегда следовал вопрос к аудитории: «Есть ли более простое и дешевое решение проблемы»?  Иногда дело не доходило до ответа на свою карточку. Два-три замечания  по ходу ответов других экзаменующихся могли вызвать реплику экзаменатора: «Студент, Вы можете пожаловать мне Вашу зачетную книжку. Если Вы не возражаете, я Вам ставлю отлично».

На вопрос о социальном статусе горного инженера следовал ответ. О деньгах говорить трудно, но горный инженер должен иметь дом на месте, где расположена его шахта, квартиру и любовницу в Петербурге, дачу и любовницу в Ялте или в Кисловодске и весь год разрываться между ними. На шахте не должно быть более одного горного инженера, не считая практикантов. Если горный инженер в данных горно-геологических условиях не может обеспечить приемлемую себестоимость добычи угля, его заменяют. Если несколько горных инженеров не могут это сделать, шахту закрывают, хозяин разоряется. Все очень просто. Горный инженер ходил в шахту тогда, когда посчитает нужным для дела и своего престижа. Все повседневные дела решают штейгеры, которых нанимает инженер. Инженер решает не дела, а проблемы. С рабочими инженер вообще не имеет никаких дел, за исключением проверки безопасности работ. Инженер никогда не будет отвечать за взрыв метана в шахте, если будет доказано, что кто-то в шахте закурил. Он никогда не будет отвечать, если горнорабочий не обезопасил себя временной крепью и его убило или травмировало. Каждый должен отвечать за свое упущение. Это сейчас выдумали «наказывать инженеров за ослабление трудовой и производственной дисциплины, приведшее к тяжелым последствиям», когда один дурак закурил и убил себя и еще сто человек, хотя прекрасно знал последствия своего поступка. Инженер, например, будет отвечать за последствия аварии, которую он мог и обязан был предусмотреть и предотвратить не организационным или дисциплинарным путем, а именно инженерным.

Горячие пирожки с мясом и русская тройка. В первые годы после гражданской войны наш герой жил в деревне Щеглово на берегу реки Томь (нынешний областной центр Кемерово) и работал в американской концессии Копикуз (копи Кузбасса) консультантом американцев, не знавшим ни слова по-русски. Некоторые шахты эти и по сей день работают и являются самыми опасными и нерентабельными в Кузбассе. Наш Пе мог общаться на немецком (горная терминология), на французском (светская беседа) и английском (торговля) языках. То же самое умели американские инженеры, кроме, разумеется, русского. Потом американцев выгнали, а наш Пе перешел на преподавательскую работу, не захотев нести ответственности за всех идиотов и разгильдяев, которых много случилось в революционные годы (они могли всем все приказывать, но ни за что не отвечать). Наш Пе не был столбовым дворянином, иначе его бы и в живых не было, гувернеров он не имел, закончил обыкновенное реальное училище (то же что и гимназия, только с техническим уклоном, а не с гуманитарным), но среднеевропейский культурный уровень человека с высшим образованием имел. Но, вернемся к пирожкам. Американцам было скучно в Щегловке, как на Аляске «белого безмолвия» в период золотой лихорадки. Единственным развлечением были воскресные поездки по льду Томи на тройках километров за 15-20 в глушь тайги. С собой бралось неимоверное количество горячих, с пылу – с жару, пирожков с белой лосятиной, завернутых в три тулупа, и некоторое количество русской водки. Возвращались заполночь. Уикендов, т.е. двойных выходных, в то время и в Америке еще не было. Вот об этом и рассказывал нам наш престарелый, но с мужским достоинством, ловелас.

Он очень удивлялся «социалистической» (разумеется, ее так не называя) организации труда. При нем рабочие, которые непосредственно в шахте добывали уголь, соотносились с рабочими шахтной поверхности как 5 к 1, а все рабочие к управленческому персоналу как 30 к 1.  В описываемые же дни эти соотношения достигли 1 к 1 и  5 к 1, т. е. на каждого человека с сошкой увеличилось в 5 и в 6 раз человек с ложкой. Сегодня самый большой участок на любой шахте – это участок пылегазовой службы и вентиляции, на котором работают молодые лоботрясы. За безопасностью каждых десяти человек следили не менее трех человек, но закон шахты «1 млн. тонн – 1 труп» оставался неизменным. Таков он и в 2000 году. На каждый новый электродвигатель, спущенный в шахту, садился человек рядом для его включения-выключения. На три двигателя «садили» по слесарю для его ремонта. Все эти «горнорабочие» пролеживали день-деньской около своих «движков», в то время, как забойщики надрывались с лопатой, кайлом и топором в руках за чуть большую плату. «Научно обоснованные» нормы выработки на кидание лопатой угля, на кайление горной породы, на перерубание напополам бревен топором по сравнению с «царскими» временами возросли в разы. Ни один геркулес не смог бы их выполнить. Горные мастера считали заработки подчиненным «от обратного»: нужно столько-то заплатить рабочему, целую смену махавшему кайлом, иначе он помрет от голода. Пишем, что он надолбил семь тонн, хотя фактически он надолбил пять. В конце месяца орава, так называемых нормировщиков, выясняет, что работник выполнил норму выработки на 130 процентов. Нормальный средний человек не может перевыполнить «научно» обоснованную норму на тридцать процентов, на пятнадцать – может, а на тридцать – ни за что, рассуждали они, не беря во внимание, что не «перевыполни» он норму – помрет с голоду. За это они не отвечали, они отвечали только за единственное – никто, за исключением Стаханова (слово «стахановец» еще помните?), не может выполнить 14 сменных норм выработки. За работоспособность работника отвечал горный мастер, считая вагонетки с углем. Норма повышалась. Горный мастер повышал «нарубленные» тонны, следом росли нормы – веселое соревнование. Нормировщики не справлялись, число их увеличивалось, увеличивалось число контролирующих нормировщиков начальников. Но тут возникает новая проблема. Оказывается, чтобы дать больше угля Родине, а его не хватало все семьдесят лет советской власти хотя добывали в год 700 млн. тонн, а сегодня и триста миллионов девать некуда – возим за границу, надо хорошо планировать. На каждой шахте создали плановый отдел, начальники устроили туда своих жен, но угля все равно не хватало, увеличили численность, нет, не забойщиков, а – плановиков. Самое интересное, что никто в целой стране, включая Политбюро ЦК КПСС, не замечал этого, кроме нашего Пе.

Нельзя не остановиться еще на одном нашем преподавателе, основоположнике новой горной технологии, которой мы, собственно, и обучались на единственной такого рода кафедре в стране. Технология гидродобычи угля – это когда уголь отбивается от забоя струей воды высокого давления как из пожарного брандспойта, этой же водой смывается и смесь воды и угля течет к стволу по системе горных выработок, специально пройденных немного (3.5 градуса) наклонно, к стволу шахты, в зумпф, откуда фекальными насосами выкачивается по трубам на поверхность, где уголь отделяется от воды, и последняя вновь направляется насосами в шахту для отбойки и транспортировки угля. Остальное, как в обычной угольной шахте. Технологию эту автор, еврей Владимир Семенович Мучник, разработал, когда меня еще не было на свете, и вот теперь она набирала обороты. О технологии как-нибудь в другой раз, об ее авторе надо сейчас доложить, как я его в те времена воспринимал. Это был бог, который без всякого расписания вдруг являлся к нам и прочитывал лекцию, как Бог Моисею на горе Синай. Затем пропадал на совершенно неопределенное время и вдруг совершенно неожиданно являлся нам вновь. Дел у него, как у всякого земного бога, было невпроворот. За все пять лет явился он к нам не больше трех раз, хотя числился профессором нашей кафедры. И только много лет спустя, уже после того, как он умер, а мне не удалось вместе с другим апологетом этой новой технологии полу евреем  Александром Егоровичем Гонтовым отстоять перед ЦК КПСС ее дальнейшее триумфальное шествие на просторах нашей Родины, я понял какой артист пропал для сцены в лице В.С. Мучника. Держался он как бог в среде своих ангелов, говорил горячо и непререкаемо, но не больше трех-четырех фраз подряд. Затем замолкал на полуслове, показывал нам как он «уходит в себя», присаживался к столу и на обрывке бумажки что-то записывал и клал это в свой карман. Мы окаменевали. Потом он «внезапно вспоминал» про нас, говорил еще несколько фраз, совсем не связанных с ранее сказанными  и «снова внезапно уходил в себя» и т.д. Конспектов за ним, даже самые поднаторевшие стенографисты, успевавшие любую скороговорку оставить потомкам, за ним ничего не записали. Собственно этого и не требовалось, так как этот его курс совершенно автоматически отразился в наших зачетках через старосту курса, куда-то с ними сходившего. Институт ВНИИгидроуголь, которым он руководил, славился горением высшего руководящего персонала на работе. Все основные начальники института работали почти как при Иосифе Виссарионовиче, т.е. с 9 утра, как положено, и до 10 – 12 ночи, когда уходил с работы директор. Только много лет спустя узнали, что их любимый директор, уходя на обед домой и пообедав, ложился спать, просыпался и приходил опять на работу к концу рабочего дня. Все думали, что он вернулся с какого-то совещания-собрания-заседания и не могли оставить его одного с грудой нерешенных еще проблем гидродобычи угля. Сей Моисей так развернул пропаганду и агитацию, что Польша, Китай, Япония построили тоже по одной гидрошахте, но вскоре их закрыли – нерентабельно. В СССР построили штук десять гидрошахт. По-моему одна из них и сегодня работает, так как к ней нет железной дороги и уголь с нее можно качать только по трубе на 10 километров, что в сегодняшних ценах составляет половину всей себестоимости добычи. Но другого выхода нет.

Веселые студенческие годы пролетели. На преддипломную практику я поехал в Донбасс, на первую полностью построенную под технологию гидродобычи, гидрошахту: Яновский гидрорудник, недалеко от городка Красный Луч в Луганской области. Дело в том, что при обычной, традиционной технологии добычи угля здесь бы построили одну шахту, а при гидродобыче надо было строить не одну, а четыре шахты. Блок этих четырех гидрошахт и назвали гидрорудником. Эти четыре шахты были абсолютно автономны, совершенно отдельно, каждая сама по себе, функционировали. Их объединяла в единое целое только обогатительная фабрика, на которую по трубам в смеси с водой поступал уголь со всех четырех гидрошахт, а обратно транспортировалась по другим трубам технологическая вода, отделенная на фабрике от угля.

Развитие и гибель технологии гидродобычи угля я опишу в специальном разделе, так как принимал в них немалое участие, здесь же только сообщу, зачем вместо одной шахты надо было строить четыре. Чтобы уголь с водой (пульпа, гидросмесь) тек по стальным желобам, надо было горные выработки проходить с наклоном не менее 3, 5 градусов к горизонту при относительно незасоренном породой угле (зольность до 15-20%). При зольности более высокой этот угол увеличивали до 4,5 градусов. Из-за этого горная выработка на каждых ста метрах своей протяженности поднималась над первоначальным уровнем (как говорят маркшейдеры и геодезисты по отметке «Z», т.е. «по глубине, в отличие от плоской карты с отметками «X” – на север-юг и отметками “Y” – на восток-запад) в среднем на 7 метров, на километр – на 70 метров, на два – на 140 метров и т.д.   

Наглядно это можно представить так. Несколько тетрадок разной толщины поместить между томами разной толщины. Тетради – угольные пласты, тома – межпластовые толщи пустой породы, все вместе – угленосная свита. Эту «свиту» можно расположить по-разному: горизонтально, наклонно и даже  – вертикально, а потом положить в выбранном положении и присыпать глиной, песком и т.д. – это будут молодые, так называемые, третичные и четвертичные отложения (наносы), скрывающие месторождение от всех, кроме геологов, разумеется. Так вот, свита пластов угля простиралась на 15 километров, а пласт от пласта отделяло от 40 до 100 метров. От поверхности до пластов было 150-200 метров, далее пласты распространялись в глубину до километра и глубже. Пласты залегали под углом 40-50 градусов к горизонту.

Сотни лет горняки вскрывали такое месторождение несколькими вертикальными стволами в центре месторождения, затем от ствола вскрывали горизонтальной  (уклон 0,1 -0,2  градуса,  т.е. в 20-40  раз меньшим, чем при гидродобыче, только для стока воды к стволу)  выработкой – квершлагом, пересекая все пласты на глубине ствола, а затем из квершлага проходили в обе стороны по каждому из пластов штреки до границы месторождения, и обратным ходом, от конца штреков – к стволу, извлекали из пластов уголь. Стволы, как правило, проходили не на всю глубину месторождения сразу, а разрабатывали его слоями, т.е. проходили стволы, чтобы «захватить» слой от ста до двухсот метров. Затем, после отработки первого слоя стволы углубляли или проходили новые и все повторялось. Если такую схему осуществить при гидродобыче, то длина штреков в данном случае будет 7,5 километра, а подъем их к горизонту составит  7,5 х 70 = 525 метров. Средняя же высота слоя – этажа составляет 150 метров. Расчет (150 : 70 = 2,14) показывает, что через два с небольшим километра штрек выйдет из пласта под наносы.  Другими словами, только при четвертой углубке стволов можно будет добраться до границы шахтного поля. Первоначальная же проходка стволов позволит вскрыть теоретически менее 28 процентов всех запасов, а фактически – еще меньше, всего около 14 процентов из-за «выклинивания» запасов под штреками, в  то время как традиционная технология – чуть меньше 100 процентов.

Поэтому – то и решили изобретатели новой технологии строить четыре шахты вместо одной. Но одна шахта стоит грубо в четыре раза дешевле четырех. Поэтому решили строить дешевые четыре, чтобы приблизиться по стоимости к одной с нормальной ценой. На дешевой шахте я и проходил практику. Там все было дешевое. Наклонные стволы вместо вертикальных, что делало проблематичным не только доставку материалов в шахту, но даже доставку туда рабочих и воздуха для проветривания. Вместо административно-бытового комплекса была жалкая деревянная «халабуда» типа барака, мощность трансформаторной подстанции не давала возможности расширения производства, а совместный гидротранспорт угля и породы на обогатительную фабрику по одним и тем же трубам в отличие от «сухой» шахты с раздельной выдачей их, настолько осложнил проведение выработок, что перестали выполнять «железное» правило шахтеров: сколько угля вынули, столько должны за это время подготовить к выемке проведением подготовительных выработок, которое осуществлялось с «присечкой» породы из-за малой мощности пластов. В результате обогатительная фабрика захлебывалась с обогащением угля, так как в нем было больше породы чем самого угля. Выход нашли быстро, перестали готовить, так называемый очистный фронт, т.е. проходить выработки практически вообще. Себестоимость добычи резко снизилась, производительность труда фантастически возросла. Гидрорудник загремел во всех средствах массовой информации как предприятие высокого коммунистического труда, а новая технология, как «панацея» в горном деле для всех времен и народов, сейчас и впредь. Ввели в заблуждение даже ряд стран, которые тоже понастроили опытных гидрошахт, но быстро разобрались и прекратили это дело, а мы еще долго боролись, и я в том числе, с ретроградами и противниками «нового», до самой перестройки и в течение ее.

Но сказка эта продолжалась недолго. Подготовленные к выемке запасы угля закончились и в один прекрасный день гидрорудник вдруг остановился, как вкопанный: ни угля, ни породы. Докопались, как говорится, до дна. В министерстве – громкий скандал, в ЦК КПСС – тоже, корреспонденты испарились. Но министерство, оберегая себя: как могли допустить? выделило денег и начали готовить новый очистный фронт, не выдавая ни грамма угля, ввели «скоростные методы», другими словами, снизили нормы и увеличили расценки чтобы заинтересовать работников. В это время я оказался там на преддипломной практике с несколькими однокашниками. Я описываю это так подробно потому, что это мне несколько раз пригодится: при описании защиты моей дипломной работы, подготовке диссертации и вообще во всей моей предпенсионной жизнедеятельности.

В первый раз у меня зародились сомнения относительно моей будущей специальности. Я впервые работал на гидрошахте. До этого я работал на обычных шахтах, при том на самых тяжелых шахтах, к каким относятся шахты Прокопьевско-Киселевского месторождения Кузбасса, разрабатывающих пласты крутого залегания с очень большим выделением газа метана, очень опасных по его взрывам. Приблизительно такие же условия я потом видел в Сучане (ныне Партизанске) Приморского края. Такие шахты имеются в Испании, частично во Франции, больше по-моему нигде. Мы работали частично в «скоростной» (по тогдашнему широко распространенному выражению) бригаде, частично в обычной бригаде, которая никого особенно не интересовала на шахте. Первая проходила основной штрек, подготавливающий пласт для выемки. В смену работало в «скоростной» бригаде столько людей, что некоторым даже не находилось работы. Это выглядело так. Вдруг что-то случалось и надо было что-то сделать.  Для этого сидели люди и ждали, чтобы это «что-то» случилось. Случилось, – делали, не случилось, – продолжали сидеть и ждать. Все равно на шахте уголь не добывался, так как не было очистного фронта, который и готовили таким образом, а увольнять социализм не позволял. Для «ускорения» было обещано: сколько метров пройдут за месяц штрека, столько рублей в среднем каждому. По моим расчетам выходило раза в три больше обычного. Шахтеры старались, хотя и мешали друг другу из-за тесноты. В забое, где работали раньше от силы трое, сегодня мешали друг другу восемь-десять человек. За месяц, что мы там проработали, прошли 600 метров, треть от нужного, чтобы начать очистные работы и только на треть выше обычного темпа, если правильно и грамотно организовать дело в процессе самой добычи угля. Каждому из нас причиталось по 600 рублей согласно обещанному, но такие обещания редко выполнялись. Это как в анекдоте про кавказца и «дэвушка», которой не заплатили : когда «он» твердый, душа – «мягкий», когда «он» мягкий – душа «твердый».

В другой, обычной бригаде, которая не влияла ни на что, работали обычные люди, правда в очень сложных горно-геологической обстановке – горная выработка проводилась вверх под углом в 45 градусов, и шахтная вода заливала так, что от промокания насквозь проходчиков не спасали даже две, одетые друг на друга прорезиненные спецовки.  Поэтому туда из начальства никто никогда не заходил. Закончился месяц и выяснилось, что бригада сделала столько, что и Стаханову не снилось, а заработала столько, что в «скоростной» бригаде прослезились. Это иллюстрация к вышеприведенному рассказу о «научно обоснованном нормировании труда». Конечно, столько, сколько они заработали, им платить никто не собирался. Задним числом норму выработки увеличили и сделали ее такой, чтобы заработок был не ниже, чем в «скоростной» бригаде. Все были довольны: «скоростники», потому, что больше их никто не получил, начальство, потому, что бригада была маленькая и «перерасход» невелик. Рабочие «обычной» бригады – потому, что им и не снился такой заработок. Но главного нормировщика все же «сняли» с работы как  «не обеспечившего» это самое «научно обоснованное нормирование труда».

Чтобы окончить столь затянувшееся описание этой практики, надо еще кое-что сказать о нашем заработке.  Это  может пригодиться для моего дальнейшего жизнеописания, так как я описываю себя не в отдельности, а в интерьере тогдашней действительности. Хотя мы заработали обещанные 600 рублей в месяц, платить их каким-то кузбассовским практикантам-недоучкам никто не собирался. Так нам сказал начальник участка, «мотивировав» это распоряжением более высокого начальства, которое живет бедно, на голом энтузиазме руководя таким сложным производством. Я, хотя и был техником и отработал достаточно на производстве, чтобы понять «тонкий намек», я его не понял. В Кузбассе «этого» не водилось еще лет двадцать пять, потом приняло некоторое распространение, как больной ребенок от здоровых родителей – редко и масштаб болезни не тот, умеренно «болели». Я это понял много позднее, когда встречался в министерстве с себе подобными «просителями и пробивателями» из Донбасса, которые жили шикарно в командировках в отличие от сибиряков, а «вопросы решали» «положительнее» нашего. Начальник сматерился и сказал мне, что я дурак, хотя на первый взгляд таким не кажусь, и прямо предложил мне «поделиться» зарплатой «через него» с «руководством». Я, конечно, не столько оробел, сколько удивился: оказывается, есть такие методы работы с коллективом, но настоял, чтобы заработанное нами честно нам выплатили. Начальник согласился, но пошел в кассу вместе с нами. В кассе для нас была выписана совершенно фантастическая сумма в 1200 рублей на каждого, из каковой мы ему по половине и отдали. За раз он получил три тысячи рублей, стоимость половины автомобиля «волга» тех времен. Сколько из них попало потом «мелким сошкам» из министерства  до сих пор не знаю. Мы, конечно, были очень «удобными», т.к. получили и уехали, ни одна комиссия, если случится ей быть, не найдет нас для допроса о таком огромном заработке.

Мы собрали на шахте необходимые для дипломного проектирования данные: горно-геологические условия месторождения, географические, климатические, транспортные и прочие данные о районе и поехали восвояси, но уже через Москву. Я впервые летал на самолете, впервые был в Москве, вообще впервые выехал за пределы Западной Сибири, где родился и вырос. Прилетели мы 3 января 1963 года в Ростов на Дону, а потом автобусом добирались до Красного Луча. Было очень интересно смотреть на наряженную елку на центральной площади Ростова, на которую лил дождь, а вокруг не было ни одной горсти снега. Москва показалась нам тоже любопытной и интересной. Жили мы в гостинице Алтай на ВДНХ, метро туда еще не было. Зато в буфете продавали бутерброды с красной икрой. Было удивительно, у нас давно уже икру никто не видел в глаза. Магазины нас поразили, отличие от наших такое, что брал ужас – вот живут москвичи. В те годы вся страна ездила в Москву за покупками шмоток, чуть позже начали ездить и за колбасой, правда, не из Сибири. Но по тем ценам на авиа перелеты, четверть от средней зарплаты шахтера, можно было ездить и почаще, что предприимчивые люди и делали. Только тогда, правда, их называли спекулянтами. Мы побывали тогда и в ресторане Метрополь. Просто шли и зашли. Тогда он еще не для VIP-ов был. Поели, чуть выпили, совсем недорого заплатили и пошли дальше. Через 15-20 лет в такие места русских уже просто и близко не подпускали. Сейчас подпустят, но сам не пойдешь, столько денег может иметь только Березовский, да еще, пожалуй, артист Кобзон, который в те времена иногда заглядывал к нам в Новокузнецк и нажирался на гастрольных радостях так, что терял свой знаменитый парик. Может и Зыкина побывать, которая на гастролях у нас заявлялась в наш ювелирный магазин Изумруд и покрикивая на завмага как на прислугу, скупала сразу все самые дорогие бриллианты. Наверное много накопила их, потому и обеими руками сегодня за коммунистов. А вот бывшие советские министры вряд ли зайдут, они практически не воровали как нынешние, думали персональной пенсии хватит и пожизненного прикрепления к спецраспределителю. Просчитались.

В дипломном проекте я не стал делить месторождение на четвертушки, как было в натуре. Сделал одну крупную шахту, как и положено по здравому смыслу. Самотек угля с водой в пределах всей шахты заменил трубопроводным транспортом, оставив самотек только на небольшом расстоянии от самого забоя до углесосной станции. Если уголь «качают» по горизонтали на поверхности от шахты до обогатительной фабрики, то почему это же нельзя применить и в шахте, рассудил я. Только одно это позволило кардинально решить проблему, которая впоследствии погубила всю новую технологию.

Специальной частью проекта я выбрал гидроподъем из глубоких шахт, самое больное место для новой технологии. Дело в том, что улесос – это несколько модернизированный центробежный землесос, который широко применяется с конца прошлого века при дноуглубительных работах в морях и фарватеров в реках. Или фекальный центробежный насос для перекачки канализационных стоков в крупных равнинных городах до отстойников. Эти насосы от обычных водяных отличаются большими зазорами между лопатками ротора, чтобы не застревали крупные куски перекачиваемого грунта или фекалий. Но чем меньше расстояние между лопатками, тем выше КПД насоса. Все наверное видели в кино или по телевизору турбины гидроэлектростанций, или хотя бы турбины двигателя самолета. Там сотни лопаток часты как расческа. Землесосам, фекальным насосам и нашим углесосам пришлось жертвовать частотой лопаток чтобы они могли качать крупные частицы, в среднем до 100 – 150 сантиметров и, соответственно, жертвовать  коэффициентом  полезного действия (КПД), который снижался из-за этого с 85 до 70 процентов. Вторая проблема – износ лопаток. Для турбины – это чистота пара или воды, чтобы не было загрязняющих частиц, пыли и т.п. и чистота обработки лопаток, они должны быть как зеркало, очень гладкими и из очень дорогостоящих и износостойких материалов. Турбины работают на электростанциях десятки лет, правда лопатки время от времени меняют. Тогда турбина может развивать очень высокие обороты. На самолете турбины работают строго ограниченное время, а потом выбрасываются, жизнь дороже. Обороты тоже гигантские, тысячи в минуту.

Но землесосы – то предназначены качать всякую грязь, поэтому в них число оборотов ротора в минуту не превышает 750, а от оборотов зависит напор землесоса, или высота, на которую он может выкачать галечно – водо – песчаную смесь, 60 – 80 метров – это максимум. Но для углесоса это мало. Чем больше, тем лучше. Ведь шахт с глубиной добычи меньше двухсот метров практически нет. Тогда «вышли из положения» совсем идиотским способом. Сделали машину двухступенчатой, т.е. на одном валу два лопаточных колеса и грязь из одного колеса сразу попадает на другое и только потом выбрасывается в трубу. Но и этого мало, увеличили в два раза обороты вала, с 750 до 1500.  Все, оттаскивай. Первые углесоы могли поднимать пульпу с глубины в 200 метров, после 15 лет изнурительных «исканий», которые и исканиями не назовешь, так как перли против природы, удалось достичь 250 метров на новой машине. Через неделю она уже не давала и 210 метров. Ротор машины работал сперва 150 часов непрерывной работы, после пятнадцати-двадцати лет неустанных поисков удалось достичь 350 часов при КПД всего 0,6 у нового и 0,5 после 4-дневной работы.  Это всего полмесяца и лопатки снашивались до вала, а в корпусе образовывались дыры. А вся машина весит 6 тонн, а двигатель к ней – 10 тонн, а мощность его 1600 кВт. Сальники приходилось набивать на машине три раза за 8 часов работы, около каждой машины всегда лежал новый ротор, а чтобы корпуса не менять как перчатки, сделали так называемые протекторы, которые меняли вместе с ротором, не трогая корпуса с фундамента. На одну работающую машину, рядом с ней на фундаментах стояло еще две машины: одна всегда в «плановом» ремонте, другая как резервная. Но зачастую случалось, что две машины ломались разом, а третья была сломана по «плану», а производительность каждой 900 кубометров в час, а «в пути» на самотеке находилось 2000-3000 кубометров пульпы и вся она через час была в камере, где стоял углесос, и углесос можно было посмотреть только в водолазном скафандре, ибо над ним было 10 метров воды и она все прибывала. Собственный приток шахтной воды, не считая технологической воды, составляет в среднем 250 – 500 кубометров в час, иногда до 1000, а все углесосы затопило. Такие случаи бывали по 2-3 раза в год, потом, правда, реже.

В своем проекте я сравнил три вида гидроподъема из глубокой (600 метров) шахты: углесосный, так называемый загрузочно-обменный и бункер-питательный. Два последних – это разновидность, когда обычный многосекционный насос, такой как питательный насос котлов электростанций, развивающий напор до 80-100 атмосфер (800-1000 метровая глубина шахты), работает на чистой воде с КПД = 0,85 тысячи часов без ремонта, создавая в трубе давление, а специальный аппарат подает в эту трубу уголь, минуя насос. Система сложная, но вполне инженерно решаемая и раз решив ее, не надо браться за практически неразрешимые десятки проблем, возникающих при применении высоконапорных углесосов. И не решив эту проблему вообще не надо начинать строить гидрошахты на глубину более 50 метров, каких в природе пока не было. Я делал чисто экономический расчет, учитывая фактические эксплуатационные и капитальные затраты при указанных видах гидроподъема с глубины 200, 400 и 600 метров и построил экономические графики, показывающие оптимальные зоны применения каждого из видов гидроподъема, которыми в душе очень гордился. Забыл сказать, что при гидроподъеме с глубины шестисот метров, надо применить три последовательно соединенных углесоса, когда один подает в другой, а он – в третий. При этом нельзя их располагать в одной нижней точке, а надо рассредоточить их через 200 метров по высоте и для каждого построить под землей камеру, соизмеримую по величине с вестибюлем станции метро, даже немного выше по высоте. И это не на двадцати-тридцати, а на шестистах метрах глубины, где горное давление в двадцать пять раз выше, чем в московском метро. Корпус углесоса рассчитан на свое давление, т.е. на 25 атмосфер. Если три штуки соединить последовательно, то на выходе последнего будет не менее 60 атмосфер. Разумеется, что он сразу же разорвется как очень большая граната. Повторю, я очень гордился своей дипломной работой.

Наступило 11 июля 1963 года, день защиты. Я вышел и отчеканил. Напомню, что более 80 процентов экзаменационных оценок за все пять лет я сдал на отлично. Ожидал и здесь, на защите, отлично. Нас защищалось последовательно пять человек, я первый. Результаты ожидали после последнего. Заходим, объявляют про всех, а мне говорят, что выше чем «хорошо» комиссия мне поставить не может, так как один из ее членов, работник института ВНИИгидроуголь, настаивает, что я неверно разработал специальную часть проекта, т.е. выбор способа гидроподъема из глубоких гидрошахт, чем я продолжал в душе гордиться. Я спросил, чем он обосновывает свое решение? Он вытащил из кармана брошюрку Основателя гидродобычи В.С. Мучника, под руководством которого служил и которого я уже упоминал в связи с деланным задумчиво-отрешенным видом при чтении нам лекций, и зачитал мне резюме из нее. Брошюрка сообщала, что при любом способе гидроподъема, энергетические затраты будут равны. Я чувствуя поддержку остальных членов комиссии в составе пятерых человек, которые хотели поставить мне отлично, но не могли без моего главного оппонента, сказал, что в принципе брошюра права. Для того, чтобы поднять какой-то груз на заданную высоту требуется определенная работа, выраженная, например, в килограммометрах, и величина ее действительно не зависит ни от чего, кроме массы (веса) предмета и высоты подъема. Для этого даже не надо писать брошюру, это элементарно, это было еще известно в шестнадцатом или даже в пятнадцатом веке, когда впервые было введено само понятие работы в ее физическом смысле. Но если применить не руки, а машину, или еще проще – только блок с веревкой и воротом как для колодца с водой, то фактические затраты работы на подъем будут уже зависеть от того, насколько гибка веревка и насколько смазан ворот на опорах. И, если принять во внимание только один КПД способа подъема, который будет разный при разных способах, то и фактические затраты энергии будут отличаться от теоретических. А если принять во внимание не только затраты энергии, но и весь экономический аспект способов поднятия тяжестей, то результат цены, не энергии, а именно цены подъема, будет совсем различен. Энергоемкость подъема, это только маленькая часть проблемы, а все остальное рассчитываться должно именно экономически. И вполне может оказаться, что низкая энергоемкость какого-либо способа может быть многократно перекрыта по себестоимости, например, более высокой ценой машины или ее плохой ремонтопригодностью при  этом способе. Поэтому я прав в своих расчетах и могу их доказать хоть в Академии наук.

Люди в комиссии конечно неглупые, но никто ведь не читал моей работы. А тут выступает человек знающий, из специализированного института, значит он априори прав в своей критике. Надо с ним согласиться, хотя и очень обидно, единственный на факультете отличник в этом году так опростоволосился, право, очень обидно. Сам мой оппонент тоже человек неглупый, читал перед этим брошюрку своего кумира не для того, чтобы разобраться в проблеме, о которой писал шеф, а только для того, чтобы быть в курсе об очередной публикации шефа, не более того. Потому читал брошюрку через фразу и тут вдруг услышал, что молодой отличник говорит о разной стоимости гидротранспорта разными способами его. Услышал и вдруг вспомнил, что шеф пишет о чем-то одинаковом при любом раскладе. И брякнул, а потом, почувствовав, что от него слишком многое зависит впервые в жизни, оборзел окончательно.

После моего выступления всем совершенно стало все ясно. Даже стыдно стало от такого афронта. Моему оппоненту тоже. Но он уже не мог так прямо и сдаться. Остальные тоже подумали, что нельзя же ему так быстро и сразу отступить. Несолидно как-то. В общем нас всех выгнали в коридор и посовещавшись наедине, позволили моему оппоненту «дома как следует разобраться с возникшей проблемой и назавтра дать свой исчерпывающий и окончательный ответ». Конечно и комиссия, и мой оппонент ответ этот и сейчас знали, но нельзя же так.  «Надо досконально все изучить». Нас опять позвали и объявили свой вердикт. Я разозлился, но потом остыл, хотя ставка для меня была немалой, быть или не быть диплому с отличием. Назавтра мой оппонент прислал свою лаборантку с моим дипломным проектом, который, надеюсь, не открывал, ибо все уже было ясно и так, и запиской. В записке значилось, что «детально ознакомившись с проектом соискателя диплома горного инженера, можно согласиться с его выводами, хотя можно было бы сделать более скрупулезный экономический расчет, но учитывая ограниченность времени дипломирования и отсутствие в его распоряжении ЭВМ, можно согласиться и с этим расчетом». В общем, я получил свой красный диплом, который по существу, сам по себе, мне не очень помогал в жизни, больше помогало само отношение к работе и, конечно, «трудовые и производственные успехи», хотя до сих пор не пойму чем отличаются «трудовые» от «производственных». Вот если бы я меньше водки пил, то, наверное, достиг бы большего и намного раньше, но менять уже ничего не хочу. И того довольно. Не надо гневить Бога. Однако, к делу!

Как отличник, я мог выбрать любое, из имевшихся в наличии мест трудового распределения. Остальные распределялись без выбора, но желание по мере возможности учитывалось. Сперва я решил остаться в Кузбассе, но потом мне отчего-то захотелось экзотики и я решил поехать на Дальний Восток, в Сучан, километрах в 50 от Владивостока и километрах в 30 от Находки. Сашка Колпаков, мой однокашник, который там служил до института в армии, с большим удовольствием со мной обменялся, так как его насильно посылали туда. Хоть он и был Колпаков, но колпаком оказался именно я, а не он. Но понял это я гораздо позднее.

Ехали мы туда поездом, 5 дней, компанией, все из одной группы, всего четырнадцать, весело. Через год там осталось шесть, через три года один – любитель тайги, охоты и рыбалки. Остальные вернулись в Кузбасс. Но прежде чем окончательно перейти к моей, теперь уж нескончаемой работе, надо вспомнить и записать мою одномесячную службу в армии, теперь уже в офицерском чине. После защиты диплома мы все, без пяти минут лейтенанты бронетанковых войск направились в Туркмению, из жары, да в полымя, заканчивался июль. Ехали пять дней на не очень скором поезде, который останавливался в Казахстане около каждой степной юрты. Наблюдения были любопытны и очень характеризовали Страну Советов того, шестьдесят третьего года.

Замечание первое. Я тогда очень удивился: в ту сторону все эшелоны были груженые: лес, уголь, машины, оборудование, всякая всячина. Оттуда все эшелоны, встречавшиеся нам через каждые 10 минут – полчаса, шли совершенно пустые, двери настежь. Весь грузопоток шел в одну сторону, оттуда – ничего, хоть бы вагон арбузов каких. Я посчитал и ужаснулся, как дорого России обходилась «дружба народов». Это продолжалось ровно три дня, пока мы ехали до Ташкента. Не мог быть таким длительным «технологический» перерыв в транспортировке. Я понял, почему в магазинах не было ни арбузов, ни дынь, ни урюка, наконец. Они все это сами съедали, а что оставалось, то «тюбетейки» привозили к нам на базар и продавали по цене бриллиантов. Сейчас, когда они отделились фрукты в любое время года есть и доходит до того, что бывают дешевле русского зеленого лука, особенно бананы, которые привозят очень издалека, много дальше Туркмении.

Замечание второе. Кишлаки в Казахстане, или как они там называются, небольшие, все глинобитно-саманные, мазанок по двадцать- сорок. Причем состоят всегда из двух частей, поблизости друг к другу. Одна часть деревни выглядит ухоженной, только что вновь глиной обмазанной, чистенькой, людей рядом не видно. Другая часть обшарпанная, грязная, ребятишек вокруг снует, как мух около навозной кучи. Так бы и не догадался, что сие значит, если бы не проводник, который объяснил, что мазанки как новые – это кладбище, а те которые как зековские бараки – это жилые «дома». Уважение к предкам, надо сказать, повышенное.

Замечание третье о снабжении. К поезду нашему всегда вслед за локомотивом прицеплен товарный вагон. Поезд останавливается, как я уже говорил, около каждого кишлака на одну-две минуты, товарный вагон приходится всегда около расстеленного на земле куска брезента, но ни разу, чтобы раздвижная дверь вагона приходилась точно напротив брезента, всегда чуть-чуть дверь наискосок от брезента. Двери отодвигаются и два амбала ногами начинают выпинывать наружу буханки с хлебом, да так, чтобы они не попадали на брезент. Дело организовано очень четко. Пока поезд едет, мужики складирую нужное количество буханок у дверей. Машинист точно останавливает поезд, чтобы дверь и брезент не совпадали, мужики за двадцать секунд выпинывают буханок 50-100 и поехали дальше. За три дня ни одна буханка не попала на брезент. Вот расчет, почище Пеле или «Зубастика».

Проезжаем озеро Балхаш. Рыбы всякой навалом. Продают в основном русские, дешево. Казахи рыбу не едят. Вообще, сколько мы ехали, не видели больших городов, пасущихся «тучных» стад – тоже. Наверное, они где-то подальше от железной дороги. Степь уныла, конец июля, все уже выгорело. Безрадостная картина.

Добрались до столицы Казахстана, Алма-Аты, по сегодняшнему, Алматы, не склоняется и не столица. Столица ныне Астана, ранее Целиноград, еще ранее Акмолинск, а вообще давно – Акмола, Белая Могила. Постояли там час и поехали дальше. Ничего примечательного не помню. Потом в Алма-Ате был несколько раз и все перепуталось. От Алма-Аты до Джамбула – пустыня, вагоны раскалились, лежим на полках и мучаемся, миражи, в окно смотреть неохота. 

Въехали в Джамбульскую область. Полегчало. Жары большой не ощущается. Яблок – как картошки в Сибири, дешево, продают только ведрами. Куда это изобилие девается, непонятно, наверное сгнивает. Видно, что за садами нет никакого ухода, яблоки все разного размера, кривые и косые, но очень вкусные. Никакой агрономии, все как при Адаме. ЦК КПСС до этого руки не доходят, им бы Байконур да Семипалатинский полигон чуть поддерживать, американцев пугать.

От Джамбула до Ташкента Средняя Азия напоминает жаркое лето в родной Сибири. Практически ничем не отличается. Только за окном пейзаж другой, нет елок и пихт. В Ташкенте поезд простоял целый день, как специальная экскурсия, с раннего утра до позднего вечера. Весь день бродили по городу, интересно. Чувствуется Восток, но не очень. Арыки вдоль центральной улицы, платаны гигантские, под ними не жарко. Но стоит выйти на открытое место, солнце печет так, что к земле придавливает. Население на 70 процентов европейское, но часто встречаются и женщины в своеобразных полосатых и разноцветных не то платьях, не то сарафанах, длинных, по сегодняшнему «миди». Попадаются и мужчины восточного склада, в пиджаках и, что удивительно, в сапогах. Как там их бедные ноги, не могу представить. Сходили в Старый город, вот там действительно восток. Своеобразие базаров, чайханы, мужики в чайханах, глинобитные стены в два метра, во дворах ничего не видно. Улица как штрек, пыльная, однообразная, никакого уличного «украшения». Вообще интересно, но сегодня этим не удивишь – по телевизору каждый день показывают. А тогда во всей нашей пятиэтажной общаге ни одного телевизора не было.

От Ташкента до Бухары было терпимо, а вот дальше – ад кромешный. Вагоны раскаленные, все окна открыты, но ветер из них дует горячий как из печки. Кругом песок, а вдали, на горизонте, нескончаемый мираж: не то вода, не то полоска неба чуть сместилось ниже линии горизонта. Какое-то удрученное состояние, дышим ртами раскаленный воздух. Поезд по-моему не движется, а висит в воздухе, даже стук колес как-то скрадывается. Наконец прибыли в Мары, Туркмения. Здесь четверть населения нашего поезда, а в нем ехали только стажеры – младшие лейтенанты нашего института всех факультетов, пересела на другой поезд и направилась в Кушку, самую южную точку тогдашней Страны Советов, четверть осталась стажироваться в Марах, оставшаяся половина последовала дальше, в Теджен.

В Теджене четверть населения поезда, и я в том числе, высадилась, оставшаяся четверть последовала до Ашхабада. Нас привезли в танковую дивизию, состоящую из двух танковых полков, недалеко от Теджена, в самом пекле пустыни, ровной как стол. В двух километрах от нашего военного городка протекала река Теджен, чуть далее она разветвлялась на несколько русел, пропадавших в песках. Река довольно большая, как Москва-река, но как она быстро «растворялась» без остатка в песках, удивительно.

Первые дней пять мы пролежали голые, завернувшись в мокрые простыни и пили ведрами теплую воду. С коек слазили каждые полчаса – сорок минут чтобы намочить простыню, высыхала мгновенно. Нас никто не беспокоил, у них уже опыт такой «адаптации». Не ели, лежали и все. На пятый день начали вставать, захотелось есть. Тогда нами начали заниматься. Выдали солдатские робы настолько старые и заплатанные, что было стыдно одевать, навесили на нас солдатские погоны, на ноги одели сапоги, каких набрали с помойки. Выглядели мы ужасно. Жили мы в солдатской казарме, но в отдельной комнате, все свои. В прихожей стоял солдат на «посту», далее казарма человек на сто с двухэтажными кроватями, слева наша комнатушка. Солдаты вставали, строились, куда-то уходили, приходили, ложились спать, часовые около тумбочки в прихожей менялись. Про нас забыли. Мы ходили голые по пояс с полотенцами на шее – средство от пота за «принятием пищи» - в                столовую, ели, а потом слонялись по лагерю. Как-то меня увидел какой-то командир и решил занять делом, велел рассказать группе солдат о прицеле типа ТШ-22 (танковый шарнирный). Собрали человек 10 солдат в танковом ангаре, я им рассказал. Они промолчали, посидели еще с полчаса и я им сказал, что они свободны, разошлись. Больше заданий нам не давали.

Солдаты нам рассказывали о танкодроме, расположенном неподалеку, но нас туда никогда не водили, наверное, военная тайна, а кто мы такие – неизвестно. На танкодроме занимались подводным вождением танка. Танкодром – это большой водоем рядом с речкой с пологими берегами глубиной три метра. Как говорят солдаты было два типа подводного вождения: плохой и хороший. Хороший – это когда на командирский люк привинчивается на резиновых прокладках составная труба диаметром 60 см и длиной четыре метра, можно и больше. В танк через другие люки садится экипаж, прослеживает за герметичностью всех танковых дырок, и едет к водоему, по пологим его берегам спускается в воду и далее по дну едет на другой берег, труба при этом торчит из воды, по ней поступает воздух для людей и двигателя. Это есть форсирование водного препятствия или рубежа, кому как нравится. Если двигатель в воде глохнет, экипаж выбирается из танка по трубе и вплавь добирается до берега, а танк другим танком вытаскивают на буксире, для чего за ним с берега волочится специальный толстый канат. Поэтому этот способ –хороший.

Плохой способ – это когда труба тонкая, в которую не вылезешь. Она только для воздуха. Экипажу взамен толстой трубы выдается по изолирующему противогазу со сжатым воздухом. Когда танк глохнет в воде, надо надеть противогазы (скорее их надо называть самоспасателями как у шахтеров), открыть люк и дождаться когда вода заполнит весь танк, а потом выбраться наружу и всплывать. Самое трудное, ждать, пока танк заполняется водой. Все пытаются от страха лезть навстречу воде, поток которой смывает их назад, в танк. При этом часто противогаз смывает потоком, последствия известны. Поэтому плохой способ для всех поголовно не применяется, а для контролирующего начальства подготавливается один-два экипажа, которые этот трюк делают профессионально. Повторяю, нам всего этого не показывали, описываю по рассказам солдат-срочников.

Кроме нас в военном городке жили еще в палатках человек с полсотни так называемых «партизан». Это ранее отслужившие срочную службу солдаты 25-30 лет, которых собрали «на переподготовку». Они тоже особенно никому не нужны здесь, целыми днями сидят около палаток и пьют зеленый чай как туркмены. Им даже не нашлось рваной формы, сидят в своей одежде и в тапочках, купленных уже здесь. Вечером на открытой площадке показывают кино. Темнеет здесь рано, часов в восемь, все-таки не Сибирь, к экватору ближе. Дождей здесь летом нет, да и зимой не часто, как говорят старослужащие.

Ходим купаться на Теджен, но это не отдых, а мучение. Туда идешь по песку километра два, еле доходишь. Вода довольно холодна, все-таки прямо с ледников, долго в ней не просидишь, да и змеи тоже купаются, плавают, сам видел. Правда на берегу растительность, вроде нашего тальника, немного тени есть. Перед обратным путем одеваешься и прямо во всем бултых в воду. Пока доходишь до городка, уже все сухое. Чаще всего мы ходили просто на арык, который протекал в 200 метрах от городка. Окунешься и полеживаешь, оглядываясь на кустики – змей много около арыка. Однажды один наш товарищ лежал, загорал, притих. Гюрза выползла из кустов, переползла ему через голую ногу, он застыл от ужаса и это хорошо, уползла. Очень боялись пауков-каракуртов и москитов-пиндинок. От любого паука шарахались, укус каракурта смертелен, а от укуса пиндинки в месте укуса возникает пиндинская язва на года и шрам во всю щеку. Видел таких. Нам никто не объяснил как выглядит каракурт, как оберегаться гадов и прочих опасностей, а бывалые солдатики носили чуть не ежедневно убитых ими пресмыкающихся. Привыкли.

Иногда строевые солдаты приносили горы арбузов и дынь. Это когда были учения у них по вождению танка. Километрах в двух были огромные бахчи. Охрана была жесткая, стреляли дробью и солью. Друг друга не любили. Зато на танке заезжали на бахчу, открывали десантный люк в днище танка и потихоньку ехали по бахче. Половину арбузов и дынь давили по пути, попадавшие по десантный люк втаскивали внутрь и укладывали в боеукладку для снарядов, снарядов-то не было. Стрелять охранники не стреляли – броня крепка. Не знаю почему не могли договориться о взаимовыгодном сотрудничестве военные и гражданские, ни разу в столовой не было ничего из овощей или фруктов: каша, лапша, морская рыба, свинина, кислая капуста (где ее брали, интересно? Наверное в сибирских колхозах). И это в самый сезон витаминный.

Мы уже начали понемногу привыкать к этой адской жаре, как «стажировка» закончилась. Кому она была нужна такая? «Партизаны» из палаток продолжали пить чай, им еще срок не вышел. Вернулись, нам выдали «Военный билет офицера запаса вооруженных сил СССР», где значилось 27.09.63 приказом Министерства обороны №275 присвоено воинское звание младший лейтенант, состав командный. Чтобы не возвращаться больше к моей военной деятельности, кратко о дальнейшем. Военную присягу принял 17 июня 1962 года, за год до окончания института на сборах где-то около Бийска. Там мы два месяца в специальном лагере (срочников не было) бегали с автоматами по полям, водили танк, где я чуть не задавил полковника, лихо развернувшись на танке перед его носом, когда закончил маршрут (полковник отпрыгнул и все обошлось). 31 октября 1967 года мне билет заменили по новому образцу, аккуратно переписав туда все мои данные. Я только сейчас заметил, когда билет снова взял в руки, что фотография моя на нем не 1963 года, как я думал, а 1967 года, возраст 31 год. 7 июня 1972 года мне присвоили звание лейтенанта, месяц перед этим продержав с 8 до 17 часов в моем  бывшем институте, на военной кафедре, когда я уже покинул Сучан.  Менее трех лет от предыдущего присвоения, а именно 26 ноября 1974 года, мне присвоили новое звание старшего лейтенанта после такого же месячного сидения на спецкафедре альма-матер. Я уже подумал, что меня готовят в маршалы заочно, но на этом мое воинское продвижение по служебной лестнице закончилось.

Так я и храню свой воинский билет с отметкой «принят на учет 9 ноября 1987 года», хотя переменил несколько мест жительства. Больше минобороны мной не интересуется и забыло даже поздравить с окончанием моего им подчинения. До сих пор не знаю, когда меня должны были снять с учета: в 50-летнем возрасте, когда я вышел на пенсию, в 55-летнем возрасте в 1991 году или же в 60-летнем возрасте в 1996 году, когда я уже проживал в Коломне? Не это главное. Главное в том, что наша армия развалилась не в 2000, и даже не в1991 году. Она развалилась еще тогда, когда мне присваивали мое первое воинское звание в 1963 году. Это подтверждает и Афганистан, и Чечня-1, и Чечня-2, и генеральские дачи, и распродажа военными все и вся, в частности. Мой тесть, колхозный механик, рассказывал, что когда ему нужно было кабель, канат, запчасти, транспортерная лента и все другое, вплоть до досок, он всегда обращался в соседнюю воинскую часть и получал практически все, что выпускается в Советском Союзе (импортного, правда, не было) за бутылку, ящик водки, мясо. Иногда, правда, требуются деньги, но это почти то же  самое, что колхозное мясо.

Наши правители боятся военных, поэтому распустили их донельзя, разрешают им дедовщину, ибо так удобно руководить офицерам. Сделали им фантастические пенсии по сравнению с остальными людьми. Лично я добыл за сорок лет полмиллиона тонн угля (хорошенькая кучка?), дослужился до значительных чинов (общий стаж работы более сорока лет) и получаю сегодня 430 рублей пенсии, а мой знакомый подполковник, «проработавший в армии» 25 лет, – 1800 рублей, нигде ни разу не защитивший Родину, кроме как «побывав» в Прибалтике, в Тбилиси, в Баку во времена развала Союза. Вообще говоря, у нас нет армии, как таковой. Есть офицерско-генеральский состав, трутнем сидящий в государстве-улье и ничего не делающий, как это и положено трутню. Только этим трутням не уготована судьба их прототипов из улья, им уготована вечная жизнь, и до, и после пенсии. Есть наемники, которых государство наняло убивать кого прикажут, им безразлично. И есть несчастное юношество, которое неотвратимо и на всю оставшуюся жизнь перемалывает, измельчает, унижает и обижает это подлое воинство в блестящих погонах. Не хочу больше ни разу возвращаться к нашей, так называемой, «армии».

Возвратимся в Сучан. Сучан, ныне Партизанск – город длиной километров в 20. Иногда он прекращается совсем на километр – полтора, иногда расширяется с одной улицы до нескольких. Нигде ширина его не превышает полукилометра. Короче – это штрих-пунктирный город вдоль невысокого хребта, состоящий из шахт-поселочков. Вдоль всего города дорога, одна. Иногда от нее отрастают коротенькие боковые улочки домов на десять-пятнадцать, иногда и того меньше. Иногда эта дорога превращается просто в улицу, без боковых отростков. Иногда дорога становится просто дорогой, без домов. Автобусных маршрутов несколько, но все они начинаются у железнодорожного вокзала, там где самая широкая часть города и расположены самые главные здания города от треста до милиции, и проходят по указанной дороге-улице. Разница в том, что автобусы на каждом из маршрутов, одни раньше, другие позже – разворачиваются и следуют обратно в отправную точку. Центр города расположен на одном из концов длинной дороги. Город старый, основан то ли японцами, то ли корейцами, то ли китайцами. Отчего его и переименовали из Сучана (Су-чан) в Партизанск после конфликта с китайцами на острове Даманский, пусть знают, что наш город. Сначала город был круглый как все города, но маленький, там где самая широкая его часть и первая шахта.  Потом рядом открыли уголь еще, построили дорогу, шахту, поселочек и стали копать. Поехали дальше – опять уголь, продолжили дорогу, построили шахту, поселочек, опять начали копать. И так лет сто. В мое время город стал длинным как кишка в двадцать километров, а противоположный относительно центра поселочек стал называться по-военному Авангард и самая новая шахта при нем. В городе был трест, которому подчинялись все шахты на кишке и тепловая электростанция, которая сжигала весь уголь, добываемый трестом, а энергию потребляли опять же шахты, немного порт Находка, многочисленные воинские части по всей округе и лампочки Ильича у бывших партизан.

Потомки бывших партизан воротили всем в городе. Один брат – главный партийный босс в городе, второй –директор самой крупной шахты, младший –командир ОРСа (отдел рабочего снабжения), по практической для жизни значимости равный управляющему трестом, а может даже выше. Эти трое делили все: от импортных штиблет до должностей выше горного мастера. Нас быстро распределили по кишке, на каждую шахту по двое-трое. Всех назначили горными мастерами, но мне сразу стало немного обидно. Двое из наших были моими ровесниками, поступили в институт после армии, остальные – со школьной скамьи. Им положено было немного присмотреться к шахте, но я то еще до института работал заместителем начальника участка. Выходило, что закончив с отличием институт, я не повысил своей статус, а снизил. Однако спорить и требовать я не стал, стыдно. Думаю, увидят, заметят, продвинут. Лет то мне было уже 27, не юноша уже. Их брат-партизан Гайдар тут где-то рядом в свои шестнадцать полком командовал.

Пока жду повышения по службе расскажу о жизни и нравах в Приморье. О гегемонии потомков партизан я уже сказал немного. Добавлю, что совершенно никчемные люди занимают почти все хлебные должности. Есть и умные люди, не потомки партизан, но добившиеся своим трудом и знанием своей должности, но главное в этом краю не знания и труд, а послушание и преданность партизанам. Будь семи пядей во лбу, гонора партизаны не потерпят. Только послушание и преданность во-первых, а труд и знания – это во-вторых. Вот начальник нашего участка по фамилии Середа – прекрасный специалист и трудяга до изнеможения. Помню, был у него флюс, всю щеку разнесло. Он забинтовал все лицо теплым компрессом и прибежал в шахту ночью, когда что-то случилось неожиданное и не очень опасное. Познакомился с другим горным мастером, инженером, три года уже проработавшим здесь и собиравшимся уезжать. Ему прямо предложили, а он был красавец, взять в жены корову, дочку одного из местных боссов, нет не бандитских боссов, их тогда не было, а коммунистических. Отказался, женился на другой и вот теперь собираются уезжать. Инженерно-технические работники среднего звена и более высокое начальство жили своей жизнью: свадьбы, крестины, именины, рыбалка, охота – вот весь их интерес. Технологии добычи угля прошлого века, никакого движения, промозглость, болото и сырость все. Сплошное прикрывательство и укрывательство всего. Горгостехнадзор куплен или запуган компроматом. Когда сегодня, в 2000 году читаю про Наздратенко – так ясно представляю себе, что там происходит и сегодня. Скоро Дальний восток мы потеряем окончательно и будет там править криминальная олигархия.

Надо сказать, что простой люд нашел себе жизненную нишу. На самых тяжелых работах, в забое пашут дураки и трудяги, которые и в зоне пашут изо всех своих последних зековских сил. Один из них хохол, худой, невысокий думает заработать при социализме честным трудом на хорошую жизнь. Практически без выходных, на самых тяжелых работах –проходка восстающих выработок вертикально вверх на отбойном молотке – вот его работа. Все видели как долбят асфальт отбойными молотками, работа нелегкая? Но при этой работе вес молотка помогает работе. Молоток надо приподнять на долю секунды и опять отпустить на землю. Он сам все делает. А теперь представьте, что асфальт у вас над головой, а не под ногами. Представили? Представьте теперь, что вы всю смену держите молоток этот над головой, да еще давите на его, преодолевая его собственный вес, его вибрацию и создавая дополнительное давление на потолок. И все отбитые кусочки, до единого, летят вам на голову, в глаза, в уши, в открытый от напряжения и нехватки кислорода рот. Дом свой он держал в идеальном порядке, как немец. Машина его, военных времен «виллис», ходила как часы. Когда он спал, не знаю. До революции он был бы кулаком и деревенская пьянь и рвань занимала бы у него деньги в рост на пропой. Он бы давал, все-таки прибыль, а потом бы его раскулачили и отправили в Сибирь. Мне его и жалко было до слез и немного злился я на него за жадность. Бог ему судья. О ведь не воровал, как его начальники, которые даже труд его не удосужились облегчить, хотя уже было время, когда это можно было сделать по инженерному.

Кстати о «виллисах». С окончания войны прошло уже около двадцати лет, но по дорогам Приморья больше ездило американских легковушек, чем советских «волг» и «москвичей», АвтоВАЗ еще не построили. Все эти машины прошли какой-то отрезок войны, потом Сталин чем-то обидел американцев и они потребовали вернуть автомобили, с которых советские автомобилестроители сняли полный комплект чертежей. Сталину крыть было нечем и автомобили: виллисы, студебеккеры, шевроле поехали во Владивосток. Американцы пригнали суда с установленными на них мощными прессами и начали прессовать на металлолом  свой бывший подарок Сталину, чтобы показать ему: автомобили нам ни к чему, но надо вести себя прилично. Это все Приморье видело, остальная страна ничего не знала. Но как у русских водится, каким-то непонятным образом оказалось так, что значительная часть приморцев стала ездить на американских машинах и ездила еще 20 лет после их «депортации».

О природе Приморья надо сказать особо. Когда мы на поезде ехали от Хабаровска к югу, первоначально была знакомая мне с детства Сибирь. Подъехали к Уссурийску, миновали его и вдруг совершенно внезапно, как в кино, природа изменилась и стала совершенно другой, южной, буйной и очень обильной, напоминающей джунгли. Мы возрадовались: как красиво, зеленая стена окружала железнодорожное полотно, появились невиданные растения, лианы, пробковое дерево – амурский бархат. Кора амурского бархата очень толстая, настоящая пробка, какую я раньше видел только в бутылках, а древесина – очень дорогая, идет на самую лучшую мебель с фантастически красивой текстурой. Эти деревья растут не рощами, а поодиночке, рубить их запрещено – занесены в Красную книгу, но браконьерничают, рубят.

Я уже говорил, что Сучан – это длинная кишка протянувшаяся вдоль реки Сучан, а вокруг – тайга. Так вот, я вылазил в окно своей квартиры на первом этаже (лень было обходить свой дом) и сразу же за окном начиналась тайга. Отойдешь метров пятьдесят, начинаются грибы. Пройдешь с километр по кругу перед своим домом, возвращаешься к своему окну с ведром, полным грибов. Отойдешь от дома километра два-три, нападешь на дикий виноград – рви сколько донесешь. Вкус этого винограда довольно приятный, терпкий и кисловатый, но вино местные мастеровые делают из него отличное, надо только добавлять сахар для крепости. Кедры – гигантские, а шишки раз в пять больше, чем у сибирского кедра. Орехи тоже очень крупные, раза в три-четыре крупнее сибирских, но раскусить их зубами почти невозможно, крепкие, и вкусом уступают сибирским. Местные умельцы запасают их мешками и гонят кедровое масло, очень вкусное и полезное.

Рыбалка отличная. Можно идти на форель, которая в изобилии водится в многочисленных таежных речушках, ручьях и ключах, а можно идти на реку за красной рыбой, но это – в нерест. Сам видел кучи красной рыбы, гниющей в прибрежных кустах с выдавленной икрой и отрезанными тёшами – отходы браконьерского промысла. До широкого применения взрывчатки на шахтах «рыбачили» следующим образом. В одну из двух лодок загружали мешок хлорки (хлорной извести) и пока лодка плыла от одного берега к другому этот мешок опорожнялся в реку. Другая лодка курсировала в это время метрах в пятистах ниже по течению и вылавливала плывущую вверх брюхом отравленную хлором рыбу. Нагрузили лодку вровень с бортами – «рыбалка» заканчивалась. Когда на шахтах стало много аммонита и электродетонаторов – рыбалка еще упростилась. Кидали в реку патроны и взрывали – ниже по течению собирали «улов». Кругом ни души. На такие рыбалки шахтеры любили ходить после ночной смены всем звеном, человек пять-шесть. Берешь с собой две бутылки водки, буханки две хлеба, полкило масла, грамм четыреста аммонита, два-три электродетонатора и батарейку, а также ножик. Больше ничего не надо. Наглушили рыбы, выдавили икру, посолили ее в эмалированной чашке – через 15-20 минут – готова, можно закусывать, нажарили рыбы на вертеле, наварили ухи, наелись деликатесов, легли спать на природе. Проснулись, пошли домой, выложили добычу, пора собираться опять на ночную смену.

На самых тяжелых и «денежных» работах, как правило, трудятся жители коммунальных домов, которые живут от получки до получки. Частные домовладельцы на шахтах работают ради будущей пенсии и чтобы не считаться тунеядцами, как правило, на низкооплачиваемых работах – газомерщиками, раздатчиками взрывчатки, в газо-пыле-вентиляционной службе, на которых можно как следует выспаться, дома много работы. Одни охотничают, другие собирают в тайге или разводят на огороде жень-шень, третьи шишкарят или делают все это одновременно. Шишкарят не как в Сибири, лазая по кедрам, а с помощью бензопилы «Дружба», валят двухсотлетние кедры ради годового урожая шишек с них. Таких все знают и не любят, но не выдают, считается неэтичным. Есть там группа частных домов, называемая Луковый поселок. Дома большие, добротные, огороды беспредельные, отвоеванные у тайги, соток по сорок, сплошь засаженные луком. Осенью, перед концом навигации в Магадан, когда отпускники-северяне пачками стекаются в Находку, цена на лук резко возрастает. Годовой урожай лука с одного двора – новая «Волга», а то и две. Зачем упираться в шахте. Цынга не тетка, а у госторговли лук почему-то полностью сгнивает в пути. Никак не могут довести, даже самолетом. Картошку сушеную возят, не сгнивает, а лук-то ведь не высушишь.

Вокруг военные дивизии разбросаны по тайге, танковые, мотострелковые, воздушные. Офицеры все сплошь бизнесмены. Кто продает солдатские простыни, кто бушлаты, кто кабель и провода, а кто и нитротолуол, взрыватели. Другие разводят свиней, добывают рыбу и икру. Солдатская рабсила всегда под рукой, немереная, безотказная. Какие к черту тут учения? Есть конечно и трудяги-дураки, но мало. Сейчас поди еще лучше стало жить, так что Наздратенко может не беспокоиться.

Так и живет Приморье вдали от России, никому ничего не надо менять, все, как говорится, «устаканилось». Но мне там очень не понравилось, я был честным. Попытался несколько раз выйти на руководство шахты с техническими рационализаторскими и инженерными предложениями, но кому это нужно добывать угля больше и дешевле? Ведь все идет по плану. Продвигать меня по службе тоже никто не собирался. Прошло почти два года, в отпуске я не был и никто меня не «прогонял» в отпуск. Там в отпуск ходят после долгих слезных просьб, хотя и положено. Я стал просить расчет, но мне напомнили, что положено после института отработать не менее трех лет. Не смирился, нашел выход. В Сучане был опорный пункт Восточного института по безопасности труда в угольной промышленности (сокращенно ВостНИИ). Я обратился туда как бы на работу, сказал что отличник, меня с большим удовольствием принимали и сами договорились с трестом о моем переводе с шахты. На шахте дали расчет и отпускные, я погрузил вещи в контейнер, сам сел во Владивостоке на самолет и был таков. Прощай Приморье. Ищи ВостНИИ ветра в поле. Через 10 часов уже был в Новосибирске, а там и до родного Кузбасса недалеко.

О Донбассе я немного говорил выше, о Приморье – только что, настала очередь Кузбасса. Кузнецкий бассейн – самая честная угольная сторона в России. Не без блата и кумовства разумеется, но все это в небольших размерах и не очень бросается в глаза, беззаконие есть, конечно, куда ему деваться? Но все в каких-то как бы необременительных размерах, можно и головой и усердием, без особого унижения, кое-чего добиться в жизни. Люди, и инженерно-технические работники, и простые труженики, стараются прикладывать свои усилия не только с выгодой для самого себя, но и как-то стремятся сделать что-то и для общества. Всегда внедрение чего-то нового на производстве в эпоху социализма было связано с ухудшением текущих показателей работы и вместе с ними с ухудшением зарплаты, недовольством высшего начальства. В общем прогресс выходил всегда боком его авторам и исполнителям, так как полученные после внедрения чего-то нового повышенные добыча угля, меньшая его себестоимость немедленно становились новым плановым заданием, выполнять которое было труднее. Но все равно на это кузбассовцы почему-то шли и делали это, хотя прекрасно осознавали, что прогресс вреден с точки зрения собственного и спокойствия и заработков. Я ничем этого не могу объяснить кроме как расхожей фразой: «я не могу иначе». Эту внутреннюю коллективную честность никоим образом нельзя связывать с любовью к социализму или верой в него. Кроме торговых работников и круглых дураков никто социализм не любит и даже ненавидит его, но социализм просто не смог так быстро испортить сибиряков, как это проявилось почти по всей стране и даже в сибирских колхозах. Я с удовольствием возвращался в Кузбасс, как говорится, от добра добра не ищут.

Я хотел в Новокузнецк. Это лучший город во всей Сибири, где можно получить работу горному инженеру. Все остальные шахтерские города Кузбасса – это просто какие-то барачные времянки, как будто построенные только на три-пять лет, а существуют они более ста лет. Новокузнецк строился не как шахтерский город, а как «город-сад» по выражению Маяковского для металлургов, а кругом оказались залежи хорошего угля, залегающего в очень благоприятных горно-геологических условиях.

Но в Новокузнецке меня никто не ждал, даже остановиться негде, мать моя как только я получил квартиру в Сучане жила со мной, мне жалко стало ее, бесприютную и беспомощную, хотя ей в 1963 году исполнилось всего 56 лет и здоровьем она была крепка. Жила у меня домохозяйкой, хотя хозяйства – сковородка да кастрюля. Поэтому я как снег на голову всей своей семьей свалился к недавно вышедшей замуж сестре Жанне, в город Анжеро-Судженск – самый старый шахтерский город Кузбасса на Транссибирской железнодорожной магистрали, напоминающий большую деревню. Даже трест «Анжероуголь» – деревянное двухэтажное здание дореволюционной эпохи. Сестра моя замуж вышла скоропалительно, без достаточной подготовки, скорее чтобы уйти от совместного проживания с мамашей, чем по любви. У них с мужем был домишко-развалюха в Анжеро-Судженске, годовалый сын и свекровь в деревне неподалеку, куда они ездили на выходные. Супруг ее весьма колоритная фигура. Красивый собой, чернявый, но абсолютный оболтус и лентяй. Работал он на мясокомбинате слесарем, получал зарплату как уборщица, 60 рублей, но горячая колбаса всегда была в доме. На первые же скопленные деньги купил себе подержанный мотоцикл без коляски чтобы ездить в деревню к маме и на мясокомбинат, на работу. Куда-то внутрь его прятал колбасу и вывозил ее за проходную своего мясокомбината. Еда была всегда, а больше его ничего не интересовало. В выходной он без копейки денег уходил на воскресный рынок и болтался там целый день, разговаривая с мужиками из деревни, прицениваясь, обсуждая всякие рыночные дела, иногда немного угощался водкой, не за свои деньги, разумеется. Приходил домой довольный собой, как москвич, вернувшийся с загородного пикника.

Он в общем-то был покладист, нас встретил прекрасно, колбасы ему не было жалко, но свой развалюху-мотоцикл любил, кажется, больше чем жену и своего ребенка. Вечером он с большим трудом втаскивал свой мотоцикл на кухню, где он и ночевал до утра. От бензина и горячего масла в избе было не продохнуть, но это мало его беспокоило. Все население домишки – 7 человек ютилось в «зале» площадью 16 квадратов, выйти «на двор» было трудно, без синяков не удавалось, так как длина «кухни» не намного превышала длину мотоцикла, а руль с одной стороны упирался в кухонный стол, а с другой – в стену. Сестра терпела, молчала – есть хозяин в доме, а я дня за четыре из всякого хлама, валявшегося без дела около забора, соорудил ему «гараж», прилепив его к стене домишка, осталось покрыть крышу обрывками рубероида. Но тут я устроился на работу, на вновь открытую шахту и сразу получил двухкомнатную квартиру.  «Гараж» остался непокрытым рубероидом, а мотоцикл снова начал «жить», как член семьи, на кухне.

Анжерский угольный рудник очень своеобразен, сохранил в организации труда некоторые черты дореволюционного своего прошлого. В лавах работали по, так называемым, индивидуальным «паям». Каждый забойщик в зависимости от настроения и жадности на деньги каждую рабочую смену брал определенный участок лавы, от 6 до 18 метров при общей ее длине около 100 метров. На работу выходило 10-12 забойщиков, за прогулы не наказывали, как до революции. В общем, сколько бы не вышло забойщиков, они обязаны были разделить по себе всю длину лавы, чтобы продвинуть ее на метр вперед. Когда забойщиков не хватало уж совсем, в лаву посылались вспомогательные рабочие, жаждавшие повышения своего статуса до всеми уважаемых забойщиков – первых лиц на шахте, не считая директора и прочих инженеров и техников. Больше нигде во всем бывшем Союзе я не встречал такой чисто индивидуальной организации труда. Везде забойщики работали скопом, бригадой, колхозом как говорится. Сачки при этом сачковали, трудяги вкалывали, получали все одинаково. Вернее не одинаково, а каждый по своему разряду, хотя делали одинаковую работу. Поэтому получить более высокий разряд – мечта каждого, но осуществлялась она не у всех. Пробивные получали, непробивные и скромные обрабатывали пробивных. Общий заработок за определенный промежуток времени делился между членами «колхозной» бригады пропорционально тарифным ставкам ее членов и получалось так, что ежедневно перекидывая лопатой по двадцать тонн угля каждый, получали за эту работу по-разному. Разница достигала тридцати процентов, иногда и больше. Сюда надо прибавить еще умение сачковать, что у «большеразрядников» получалось почему-то лучше. В социализме ведь главное – это показушный совместный труд, труд  «одной трудовой семьей», на такие мелочи, как издевательское неравенство оплаты, внимание не обращалось.

В Анжерке все было как 70 лет назад. Каждый, выполнивший свой «пай», уходил из забоя, ни мало не заботясь, как там остальные справляются со своими паями. Жадные и несчастливые иногда сидели по полторы смены, изнемогая над своими паями. Жадные-то ладно, а несчастливых было жалко. Несчастье, иначе не назовешь, заключалось в очень слабой, так называемой, ложной кровле толщиной около метра, которая могла обрушиться как только ее обнажили, а могла немного потерпеть, до тех пор, пока ее подопрут деревянными стойками. Быстрота работы тут, конечно, играет роль, но иногда не успеет и сам Бог. Поэтому счастье, иначе не назовешь, когда эта порода немного подождет со своим падением, и несчастье, когда она не ждет нисколько, а сразу падает.

Пласт угля вырабатывается, вместо его остается щель, над которой в данном случае метров 70 сплошного камня, но камня не монолитного как булыжник, а просто немного спрессованная глина, вся растрескавшаяся. Естественно, весь груз над щелью не удержишь ни на каких стойках. Ведь на одну стойку приходится около одного квадратного метра кровли (потолка), а вес вышележащей толщи, приходящийся на этот квадратный метр, равен на семидесятиметровой глубине 175 тонн, а на 700-метровой глубине – 1750 тонн. Какая же стойка это выдержит? Почаще поставить стойки тоже нельзя, тогда самому шахтеру и механизмам поместиться негде. Поэтому всю щель, образовавшуюся после выемки угля не держат, это невозможно, идут на хитрость, называемую системой разработки по-научному.  Пласт от одного до другого штрека вынимают лавой, которая продвигается за один цикл на один метр параллельно штрекам. По одному в лаву подается свежий воздух и конвейером выдается уголь, по другому выдается из лавы отработанный воздух и доставляется к лаве крепежный лес и прочие нужные там вещи, включая взрывчатку. Сама лава – это тоже практически штрек, перпендикулярный первым, только один бок этого штрека постоянно взрывается на глубину одного метра, уголь лопатой грузится на конвейер, который проложен по нему, а вместо вынутого угля в боку штрека-лавы ставится ряд стоек. При этом стойки ставятся не просто между «полом» (почвой) и «потолком» (кровлей), а под трехметровое полубревно (распил – бревно вдоль напополам), по три стойки под каждое. Все распилы идут в виде ленты вдоль лавы, один за другим, обращенные плоской стороной к кровле, а под полукруглую сторону подбиты в распор специально заделанные топором желобком на одном из торцов стойки. Получается ряд стоек в сто метров длиной. Но распил припирается стойками не просто к кровле, а сперва между плоской его стороной и кровлей просовываются доски по одному метру длиной (затяжки) поперек распила сплошняком или вразбежку, через одну. Эти доски покоятся на двух распилах соседних лент. Собственно доски держат кровлю от отваливания мелких кусков, доски держит распил, а последний – стойки. После выработки очередной ленты, получается новый коридор между стойками, в него переносится конвейер, вес его около пяти тонн, переносят вручную два человека за шестичасовую смену. Из механизации – ручная рычажная лебедка, называемая «сучка», автомобилисты некоторые знают, что это такое. Одну смену работают забойщики, взрывая, грузя уголь лопатой на конвейер и крепя выработанное пространство, следующую смену работают переносчики конвейера и так далее. Первоначальная выработка (рассечка), когда ее один бок все вынимается и вынимается, расширяется и расширяется с каждым циклом, становится опасно широкой. В одних горно-геологических условиях она может достигать трех метров, в других – до 8-10 метров. Однорезки превращаются от давления в форменное мочало, треть стоек сломано. Пришла пора «садить лаву». Проворонишь момент, она «сядет» сама и завалит все: и механизмы, и рабочих. В посадочную смену выходят переносчики конвейера и  посадчики. Переносчики переносят конвейер как обычно к забою, посадчики бьют «комплект» или «органку» вплотную к перенесенному конвейеру. Комплект – это сплошной ряд стоек, забиваемых вплотную друг к другу в промежутки между ранее установленными стойками крепи. По всей длине лавы, таким образом, получается сплошной как бы частокол. В этом частоколе через 7-8 метров оставляются «окна» для прохода в предназначенную к посадке часть лавы, но, главным образом, для того, чтобы выскочить оттуда во время опасности и оказаться у забоя под защитой «комплекта». Ранее садили лаву вручную, вырубая стойки топорами на длинных рукоятках. Длинные рукоятки для того, чтобы под защитой одной стойки стоять, а соседнюю вырубать. Начинали вырубать наиболее удаленные стойки от забоя, отступая к ближайшему окну. Вырубали стойки не все подряд, а оставляя часть, 10-15 процентов, не вырубленными, «контрольными». Когда контрольные стойки начинало ломать на глазах горным давлением, бежали к ближайшему окну, спасая свои жизни. Посадчики были храбрыми людьми и очень хорошо понимали горное давление и «характер» данной лавы. По незначительным приметам, на которые обычный шахтер не обратит внимания (характерное потрескивание разрушающейся кровли, стоек, характер отваливания кусков породы с кровли, вкрадчивое «шуршание» лавы, выделение метана и другие многочисленные признаки) посадчик бросал топор и со всей поспешностью скрывался в окне под защитой комплекта. Опытные посадчики знали, что когда в лаве стоит сплошной громкий треск и стойки ломаются как спички, бояться особо нечего. А вот когда шумы несильные, «вкрадчивые» и какая-то вдруг повисает зловещая тишина – все бросаются к окнам, сейчас кровля сядет. Бегать туда-сюда было и некогда, и немного стыдно, поэтому выбегали, как правило, за несколько секунд до обрушения всей кровли разом. От падения разом от трехсот до тысячи и более квадратных метров кровли вытесненный воздух шквалом проносился по узкому теперь призабойному пространству, поднимая тучу угольной пыли. Ничего не было видно, стоял треск и грохот несколько минут. Потом посадчики начинали считать товарищей, все ли выскочили за органку. Посадчиков уважали, платили им много, но и гибло их немало. Я сам такие посадки видел несколько раз, зрелище, как смотреть на скалолазов без страховки, а рядом находиться, как горному мастеру – еще страшнее.

В 1965 году ручные посадки применяли уже редко, садили взрывчаткой. Это прелесть. В стойках пробуривали по дырке, закладывали аммонит, соединяли провода электродетонаторов в одну общую сеть, детонаторов от трехсот до тысячи, аммонита от 30 до 100 килограммов и разом взрывали. Сами, разумеется, уходили от лавы метров на 50-100 в штрек со свежей струей воздуха.

Я здорово удалился от счастливого и несчастливого «пая» забойщика. Чтобы ложная кровля не успела обрушиться, взрывали сразу уголь не по всей длине лавы, а участками по три метра через три метра, так называемыми «кочками», по кочке на забойщика. Как только прогремел взрыв, забойщики, не ожидая пока полностью выветрится газ от взрывчатки, кстати очень вредный – окислы азота, бросались к месту взрыва и не приступая к навалке угля на конвейер, прямо с призабойной кучи угля долбили кайлом у кровли шель в забое. В эту щель вставляли доски-затяжки одним концом, а другой конец заводили под ранее установленную однорезку (см. выше). Делался временный потолок, удерживающий ложную кровлю от обрушения. Если успел это сделать – счастье, не успел – несчастье. Ложная кровля падает до, так называемой, основной кровли, которая более крепкая и которую потом временно удерживают до посадки на деревянных стойках. Пласт угля мощностью 1,5 метра, ложная кровля мощностью около метра. Если успел, то начинаешь кидать уголь на конвейер. С трехметровой кочки его набирается около 6 тонн. Быстренько его перекидал и под готовые уже затяжки между почвой и кровлей забиваешь под однорезку три стойки длиной 1,5 метра и толщиной около 20 сантиметров. Этап завершен. Взрываешь следующую кочку и продолжаешь в том же порядке весь процесс.

Но если упустил ложную кровлю, работы становится в три раза больше, и смены не хватает, чтобы закончить свой урок. Я это к тому рассказываю, что из лавы рабочие уходили по одному, закончив свою работу, а я оставался в лаве, пока последний неудачник не закончит своей работы. На это иногда требовалось чуть ли не вторая смена. Я, естественно, ему помогал, чтобы побыстрее выбраться из шахты, ведь горный мастер обязан отвечать за своих рабочих. Помогать приходилось каждый божий день, притом разным рабочим, но попадались и такие, жадные и неудачливые, что они чаще обычного попадали впросак. Были и такие, которые вообще время не считали, как говорится, «счастливые часов не наблюдают», им, по-моему, вообще нравилось в шахте жить. А мне не нравилось. Другие горные мастера оставляли таких неудачников один на один с лавой и шли на гора, но я так не мог, хотя и пробовал. Отойду на сто метров от лавы и мне кажется, что что-то случилось, мужика завалило, он задыхается, а никого рядом нет. Я возвращался.

Поэтому я начал агитационную работу. Она продолжалась около недели и закончилась тем, что неудачникам начали помогать скопом, и скопом же отправлялись на гора, вместе со мной разумеется. Правда, любителям одиночества и жадным сообща же запретили брать «паи» не по силам. На шахте же очень удивились, никому еще не удавалось сделать сие нововведение. Наверное, убедительности было мало. А моя бригада стала очень дружной, каковой никогда ранее не была. Индивидуальный труд не только заставляет работать сверх силы, то есть надрываться, зная, что никто тебе не поможет, но и действует отрицательно на психику: в голове все время вертится страх упустить кровлю. И от страха она упускается еще чаще. В результате человек становится не только надорванным физически, но и психологически. Так что в дружности моей бригады есть основание: уверенность в себе.

Мое нововведение, надо признаться, быстро заметили и назначили меня помощником начальника участка, но лучше бы не примечали. Ибо работа помощника – ад кромешный в Анжерке, на шахте №4, сегодня уже, кажется, закрытой. Я это потому уточняю, что на всех остальных шахтах, где я работал, эта должность – не бей лежачего, как говорится. Многие не амбициозные горные инженеры и техники, добившись ее, так и уходят с нее на пенсию. В Анжерке же помощники начальника участка «садят» лавы, дают два наряда, да еще чертят и пишут безостановочно. А горно-геологические условия там таковы, что лаву «садят» каждый день. Так что дома их не бывает даже по выходным. Они просто живут на шахте, спят в кабинете или в самой шахте. Меня хватило месяца на три, а потом я запил. От безисходности. Лет мне было 28, а не только в кино, домой к жене не попадаешь по три дня кряду, а выходной день выпадал не чаще одного-двух полных дней в месяц. Можно было, конечно, потерпеть с полгода-год, когда меня вновь повысят, до начальника участка, но я не стал ждать. Выпьешь вечерочком прямо в кабинете с парочкой-тройкой таких же мытарей, и вроде легче становится. И пойдешь «садить» лаву слегка попахивая алкоголем, а в шахте от такого за версту несет. Но к этому все привыкли, знают, как тяжело помощникам. Главное, надо утром не попасться на глаза высокому начальству, если  это «слегка» переходит определенную границу. В общем месяца через три я попался, и был немедленно переведен опять в горные мастера, притом на другой участок, в бригаду, которую надо было вновь приводить в содружество, или сидеть в шахте по полторы смены.

И я задумался. Городишко Анжеро-Судженск паршивенький, деревянный весь, хотя и самый старый во всей Кемеровской области. Люди живут там почти животной жизнью, если не сказать – растительной. А я из Сучана как раз из-за этого уехал, если не считать начальников-дураков и подлецов из потомственных партизан, создавших несменяемую династию как в городских партийных секретарях, так и на всех остальных более или менее значительных должностях города. А я уже сказал, как быстро меня приметили и продвинули в Анжерке. То есть Кузбасс я еще раз похвалю. Люди здесь в основном хорошие.

В общем, я решил искать город для жизни большой и шумный, но не удаляясь из Сибири. Таких у меня было два на примете: моя родина Новосибирск и Новокузнецк, где я учился в институте. В Новосибирске с моим дипломом горного инженера я мог устроиться на работу только в Институт горного дела Сибирского отделения Академии наук, но меня туда не взяли даже на минимальную инженерную должность. Там все было давно и под завязку забито, все-таки – столица Сибири. Поехал в Новокузнецк. Мне хотелось попасть на вновь открываемую гидрошахту, как раз по моей специальности «гидромеханизация горных работ». Но ее пока только строили, поэтому я подался в Новокузнецкое шахтостроительное управление – генподрядчика этой стройки. И меня приняли горным мастером. Через три месяца повысили до сменного инженера с ближайшей перспективой выдвижения начальником участка, прямо так и сказали, а – за что? сейчас расскажу.

Трест собрал совещание по эффективности буровых и взрывных работ. И у докладчика на этом совещании стало выходить, что длинные шпуры (скважины, в которые закладывают взрывчатку) – это хорошо, хоть при механизированной погрузке отбитой взрывом горной массы, хоть при ручной погрузке, лопатой. Это у него оттого так получилось, что при длинных шпурах получается и более длинное продвижение выработки после взрыва, и поэтому приходится реже взрывать, то есть реже переходить от операции к операции. Как известно, время тратится именно на этих переходах. Притом, докладчик это даже не из своей головы взял, этому до сих пор учат в горных институтах.

Я незапланированно попросил слова и в пух и прах разнес эту идею, отметив, что самое главное в проходческом цикле операций не длина шпуров, а способ погрузки горной массы. Когда погрузка осуществляется машиной, то это самая легкая операция из всего проходческого цикла (бурение, взрывание, погрузка, крепление), и люди во время ее прямо-таки отдыхают. А вот при ручной погрузке горной массы – это невыносимо тяжелая операция, занимающая самое большое время проходческого цикла, когда все проходчики буквально валятся с ног, беспрерывно махая кайлом и лопатой.

Поэтому, сказал я, если погрузка механическая, то шпуры можно делать как можно длиннее, и правило экономии на переходных процессах от операции к операции можно экономить. Но так как в нашей угольной промышленности ручная погрузка осуществляется пока в 70 процентах случаев горнопроходческих работ, то надо о ней в первую очередь и думать. А ситуация при ручной погрузке вырисовывается такая. Берем длинные шпуры. Приходит смена и бурит их, потом взрывает, проветривает, осматривает забой, тут и смене конец. Целая смена легкой работы. Приходит вторая смена, и должна не разгибаясь махать кайлом и лопатой всю смену целиком, и еще немного останется на третью смену неубранной горной массы. Но таких людей просто нет в природе, которые могли бы 6 часов подряд махать лопатой, и они время от времени будут просто отдыхать от этой каторги, навзничь опрокинувшись на эту не уменьшающуюся вроде бы кучу угля или породы. Лежать таким образом им предстоит чуть ли не полсмены, меньше лежать они физически не смогут. Поэтому вся экономия, которую обещают длинные шпуры, будет раз в пять превышена этим совершенно вынужденным лежанием. Третья же смена, догрузив остатки, опять легко закрепит выработанное пространство и пойдет домой, мечтая о девушках, а не о кровати.

Поэтому длину шпуров при ручной погрузке надо рассчитывать так, чтобы одна смена сделала полный цикл горнопроходческих операций: пробурила, взорвала, выгрузила и закрепила. И переход от операции к операции здесь не проблема, а благо: тяжелые работы сменяются легкими, и лежать от изнеможения не придется. Шпуры, разумеется, получатся короткими, а не длинными, как того требует горная «наука», созданная теми, кто сроду не держал кайла и лопаты в руках. В общем, через несколько дней я уже работал сменным инженером.

Заканчивался 1966 год, подходило время сдачи гидрошахты в эксплуатацию. Уже был назначен ее директор, Виктор Васильевич Реченский – хороший мужик, отличный хозяин и горный инженер, но на работу меня не взял, когда я пришел к нему устраиваться, еще не уволившись из шахтостроительного управления. На новые шахты всегда устраивается много блатных, которые потом куда-то испаряются. Так что у директора не вполне свободны руки при найме работников. Я загрустил и пожаловался на судьбу горнотехническому инспектору Николаю Филимоновичу Эпову, преотличному человеку и умнице, когда он инспектировал наш участок. Через несколько дней встречает меня Эпов и говорит: зайди к Реченскому, я с ним поговорил, он тебя ждет. Эпов инспектировал не только ШСУ, но и гидрошахту. Прихожу к Реченскому, совсем другой человек: начальником эксплуатационного участка я тебя взять не могу, все начальники уже на месте, иди начальником внутришахтного транспорта.

Пошел к начальнику ШСУ увольняться, а тот ни в какую, дескать, самим нужен. Вот сдадим шахту и поставлю тебя начальником участка. Уговоры бесполезны, он ведь до этого работал секретарем райкома, неумолимый. Тогда я дождался, когда он уедет в командировку, и уломал главного инженера отпустить меня. Потом, спустя время, он мне жаловался, сильно же его ругал потом вернувшийся из командировки начальник ШСУ.  Видно и вправду имел на меня виды. Но я очень хотел на эксплуатацию, хотя строить шахты тоже интересно, но платили тогда шахтостроителям слишком мало, как будто шахты строят не под землей.

Свою деятельность на ниве внутришахтного транспорта я начал со строительства, насобачившись в ШСУ. Дело в том, что шахты строят по проектам, а проекты рисуют те, кто в шахте сроду не работал, а видел их только на таких же картинках, которые продолжает копировать. Поэтому я не знаю ни одной шахты, а я их повидал немало, которые бы не требовали сразу же после сдачи в эксплуатацию значительных поправок, без которых они, собственно, и уголь не могут добывать. Реченский мной был доволен, и через год я работал уже начальником нового эксплуатационного участка, который сам почти и построил заново. Но тут его за что-то сняли, а я выполнив план добычи угля на 142 процента, что являлось абсолютным рекордом шахты, собрался в отпуск.

Вернувшись из отпуска, я на своем участке застал уже нового начальника участка, а новый директор, заменив меня на своего любимчика (участок-то у меня был хороший, денежный), сам ушел в отпуск. Замещать его остался главный инженер, тоже Эпов, Вадим Яковлевич, и вовсе не родня упомянутому ранее Эпову. Он тоже меня отлично знал, поэтому организовал для меня новый участок, подготовительный, горнопроходческий, и когда вышел из отпуска новый директор, я уже вовсю развернул работы на новом месте. Вернувшись из отпуска, новый директор повесился, прямо в садике напротив обкома партии, куда его вызвали дать накачку за неправильно израсходованные средства его заместителем по хозяйственной части. Тогда с этим делом было строго, не то что сейчас. Сейчас почти весь Тихоокеанский флот со всем его совершенно секретным вооружением продали за границу за гроши, и хоть бы хны, виновных нет.

Явился новый директор шахты, с которым я проработал очень долго, порядка 20 лет, поэтому назову его фамилию: Гонтов Александр Егорович. Взлетел он потом высоко, но пал жертвой наемного киллера, едва перевалив за 60 лет. Он у меня описан в другом воспоминании, поэтому здесь буду краток, отмечу лишь то, что касается меня непосредственно. В общем, примерно через полгода-год он меня спросил, посещая мой участок: можешь ты пройти за месяц три километра выработок? А тогда это был мировой рекорд. Я отвечаю: могу, было бы только хорошее снабжение. Рассчитаю все, организую и пройду. В общем прошел 3928 метров, корреспондентов понаехало, аж жуть, даже секретарь обкома приехал. Но тогда инженерная мысль не ценилась. Модно было заменить ее энтузиазмом бригадира, что немедленно и было сделано в газетах, а я при этом вроде массажиста оказался при олимпийском чемпионе, так как тренером, естественно, стал сам Гонтов. Ему это для ордена надо было. Потому что без ордена выше директора инженеру не прыгнуть.

После этого меня сделали помощником главного инженера шахты, как я сам себя назвал, «по рекордам», в ранге начальника смены шахты. Посыпались рекорды по проходке один за одним: 4200, 4600 метров в месяц, я сегодня уже и забыл, на чем мы остановились. Но начальству Гонтова стали надоедать эти рекорды. Помните Бубку с шестом? Корреспондентов съезжалось все меньше и меньше. А надо сказать, что когда я делал свой первый рекорд, то за месяц подготовил к очистной выемке новый пласт угля, притом очень мощный, и благоприятный к выемке угля. Вот и поручил мне Гонтов готовить рекорды по добыче угля, сперва на обычном пласте, чтобы набраться опыта, а потом и – на этом, № 29-а. Опять посыпались рекорды: 100102 тонны угля за месяц из одного забоя, 150000, остановились, кажется на 260000 тонн. Но мне это все уже надоело. Тем более, что Гонтов уже получил орден Ленина. А мне сказал: «Знаешь, Боря, по разнарядке у нас еще есть орден Октябрьской революции (если кто не знает, это второй после Ленина), и он вообще говоря – твой по заслугам. Но дать тебе его нельзя, так как ты относишься к категории работников шахтоуправления, к каковой и я сам отношусь. Но двум работникам шахтоуправления разом награды давать не положено, только одному за раз. Поэтому твой орден дадим начальнику участка Шмакову, он не относится к шахтоуправлению. И хотя, если честно, он не достоин пока ордена, но не пропадать же добру». Шмаков получал орден вместе с Гонтовым, но мне не жалко, честное слово, не жалко. Притом в нынешней России люди даже не знают, что это за такой орден Октябрьской революции, второй по величине.

В это время 1973 года я сильно заскучал, достаток кой какой в виде черно-белого телевизора и холодильника «Бирюса» в трехкомнатной квартире уже был, диван-кровать – тоже. Что еще надо советскому человеку? Не автомобиль же? Автомобили «Волга» тогда в обкоме партии распределяли, и даже дважды героям социалистического труда выделялись не более двух раз в жизни. В общем, я подал документы на конкурс соискания должности заведующего сектором института ВНИИГидроуголь, и получил ее. Тем более, что конкурсантам с производства сохранялось на три года большая часть их производственного заработка, по институтским меркам – это заработок кандидата технических наук, каковым я еще не был. И с шахтой, и с Гонтовым я распрощался, думал навсегда. С шахтой так и вышло, а с Гонтовым мы вновь вскоре встретились.

Господи! Какая же разница между горным инженером на шахте и горным инженером в институте. Это просто небо и земля. На шахте я имел в лучшем случае четыре выходных дня в месяц, так как все субботы шахта работала, еще прихватывая воскресные дни, а в институте – полные уикэнды, на субботы и воскресенья никому не приходило даже в голову покушаться. А если, паче чаяния все же приходилось «работать» в выходные, например, в народной дружине, то тут же следовал отгул. Плюс три дня к очередному отпуску за 6 вечеров с красной повязкой на рукаве в году. Особо ценилось участие в добровольной пожарной дружине, так как совсем ни за что к отпуску прибавлялось аж 6 дней. Но так как добровольными «пожарниками» хотел быть весь институт поголовно, то туда принимали исключительно по большому блату.

Кроме того, рабочий день с девяти до шести вечера с часовым перерывом на обед, который можно было продлевать чуть ли не до конца «смены», главное, вернуться без пятнадцати минут шесть, чтобы уже в шесть покинуть стены института до следующего утра. И вообще половина рабочего дня в стенах института посвящена стоянию в курилке или прогулкам по коридорам. А на шахте рабочий день начинался в 6 утра на остановке электрички, следующей на шахту, и заканчивался там же в самом лучшем случае в 6 часов вечера, но это было так же редко как и выходные. Зачастую возвращение было в 11 вечера с тем, чтобы оказаться на следующее утро там же в 6 утра.

Конечно, простой инженер, не кандидат наук, получал в институте в лучшем случае половину от заработка шахтного инженера, в среднем получалось где-то процентов 40. И это было решающим моментом для тех, кто не имел относительно состоятельных по советским меркам родителей или жену с хорошим заработком, типа судьи, прокурора, ведущего врача или завмагазином. У меня жена была дипломированным воспитателем детского сада с окладом уборщицы, то есть получала примерно раз в пять-шесть меньше меня. Поэтому я и не мечтал об институтской карьере, и если бы не конкурсное занятие должности, то я бы никогда не стал кандидатом наук. Я просто не мог бы позволить себе иметь заработок низкий. Шахтеры же тогда получали в полтора-два раза больше сталеваров и металообработчиков, строителей и шоферов, правда и приворовывать на работе было нечего по сравнению с ними. Главное здесь, заметьте, состояло в том, что, хотя моего заработка и не хватало на растущие семейные нужды, я мог сказать жене: я получаю больше всех нешахтеров, поэтому заткнись и будь экономна. И это сильно греет мужскую душу и удовлетворяет самолюбие. И работа в институте на первых, «конкурсных» порах уменьшила мой заработок процентов на 20, не более.

Вот этот факт меня и заставил с первых же дней работы в институте задуматься о кандидатской диссертации. Три года «конкурсной» лафы ведь не резиновые. Тем более что средний срок от задумки диссертации до ее воплощения в твердые «корочки» составлял по тем временам не менее 5-6 лет, затягиваясь на 10 и более лет. Мне надо было уложиться в три, максимум – в четыре года. Вот какая была у меня цель, тем более что свободное время я сначала, оказавшись в институте, просто не знал, куда девать.

Надо сказать, что в те поры будущие соискатели ученой степени имели довольно твердолобую позицию на предмет научного исследования. Не знаю, как в других отраслях производства, но в угольной промышленности тенденция была именно такова. Считалось, что надо изобрести какую-нибудь машину, получить на какую-нибудь гайку для нее авторское свидетельство на изобретение, построить ее, исследовать ее работу, и на этой основе написать диссертацию. В крайнем случае можно было создать какую-нибудь теорию горного давления, рассчитанную на применение в условиях 5 процентов какого-нибудь угольного пласта из их тысяч. Такие «теории» и сегодня насчитываются десятками тысяч, представляя собой всего одну и ту же формулу (сила, деленная на площадь), только у каждой из этого сумасшедшего числа «теорий» «эмпирические» коэффициенты сугубо индивидуальны. И главное, годятся только для уже выработанных и заваленных навсегда пластов угля, а для вновь предназначенных к разработке совершенно негодны, так как пока неизвестны эти самые «эмпирические» коэффициенты. Их узнают, когда нужны они будут как собаке пятая нога.

Машины научные работники институтов изобретают по три штуки за неделю каждый. Для того, чтобы запатентовать из ее состава какой-нибудь узел, тягу или гайку, требуется уже от года до трех лет. Для того, чтобы такую машину руководство решило изготовить в виде опытного образца, в независимости от ее действительной потенциальной ценности, требуется не менее трех лет или сумасшедший блат. Изготовление займет тоже никак не менее года, а в среднем – два года. Договориться с шахтой об ее испытании на производстве нужны совершенно титанические усилия или все тот же блат, ибо у шахты есть план добычи угля, и никто не захочет с новой машиной связываться, наперед зная, что она каждые полчаса будет ломаться. Но и это – позади. На собственно исследования машины, всякие там замеры тензодатчиками и прочими самопишущими штучками уйдет тоже не меньше года, так как и в действительности машина будет эдак 99 процентов времени испытания в нерабочем состоянии в результате поломок и, опять же – в титанических усилиях, заставить ее крутиться. Этот вариант научной работы, разумеется, я сразу отбросил, хотя наизобретал в курилке штук десять таких машин, и получил штук шесть-семь свидетельств на изобретения.

Исследования горного давления я отбросил еще ранее, так как не мог вообще заниматься профанацией, ну, не лежала у меня душа к этому. Оставалась сама технология, которую я очень хорошо знал в самых разных горно-геологических условиях от Украины до Дальнего Востока, только ей и занимаясь в течение 13 лет. Проблемы транспорта видны и на московских улицах, и вообще в любом крупном городе, а представьте их себе, если бы вся Москва была под землей. На поверхность выходили бы только станции метро, а все дома вместе с улицами, магазины, заводы, конторы, парки культуры и отдыха, и так далее, все находилось бы под землей. Вот приблизительно что такое подземный транспорт на шахте, не считая возможности взрыва газа метана и угольной пыли, потоки воды с потолка и вентиляцию всего этого.

И слабые места в этом вопросе я все знал. Осталось только подтвердить их фактами. И по возможности ликвидировать, на сколько удастся, не учитывая опыта ГАИ, которая только усугубляет проблемы транспорта своими многочисленными запретами, чтобы легче было ей самой собирать с населения дань. То есть, надо было вскрывать объективные причины, а не субъективные, от которых тоже по возможности надо было бы избавляться, в том числе и от накрепко застрявших в головах стереотипов.

Через полгода наблюдений над трудовым процессом института, с которым я раньше никогда не сталкивался, я четко себе представлял, что приблизительно 50 процентов различных статистических материалов, добытых с таким трудом в шахтах методами хронометража, замеров, всяких самописцев и так далее, не используются самими исследователями. Они никак не обрабатываются, не систематизируются, а остаются в толстых «амбарных» книгах, сданных в архив, или вообще пылящихся в столах исследователей.  Так как эти исследователи не знали, что делать с таким статистическим богатством, а я знал, то я попросту попросил разрешения использовать эти материалы для своих научных нужд, не раскрывая их сути (воровство идей – весьма распространенное явление), твердо пообещав указать в своих исследованиях имена тех, кто эти материалы мне предоставил. И сие обещание выполнил, ибо оно мне ничего не стоило. Весь фокус-то не в сборе информации, а в умении ее обработать и сделать из этого сногсшибательные выводы. Правда, мне пришлось в свои 37 лет как следует изучить теорию вероятностей и математическую статистику, так как в мое время в институтском курсе горного инженера эти науки не требовались. Вместо них я выучил почти наизусть штук 20 различных геологий, наук о Земле. А только в одной кристаллографии  столько заковыристых словечек типа ромбододекаэдр и тетрагонтритетраэдр, что сравнимо с изучением иностранного языка. Минералогия же и петрография целиком состоят из весьма неудобопроизносимых русскими слов: арфведсонит, волконсковит, пентландит, псиломелан, халькопирит и так далее. Наберется целый школьный словарик.

Из всего этого ненужного никому «хлама», я имею в виду не вышеприведенные словечки, а «амбарные» книги, я сделал несколько выводов, которые и послужили основой диссертации по совершенствованию технологических схем гидротранстпорта. На это у меня ушло всего полтора года. До перехода на новую работу оставалось полгода, которые я употребил на сдачу кандидатского минимума в Институте горного дела им. Скочинского. Так что кандидатская степень у меня ясно виднелась вдали. Я чувствовал, что прямиком с «конкурсного» оклада в институте плавно перекочую к кандидатской надбавке, не задерживаясь ни на секунду на простой ставке инженера института в 170 рублей. Перспектива была жестко запрограммирована в пределах 320 – 340 рублей, чего даже не получал директор самой крупной автобазы в сотни автобусов, ограничиваясь окладом в 220 рублей. Правда, там и украсть можно было раз в пять больше, а ученые всегда почти жили на честно заработанное. Если не считать, конечно, тех, кто в институте только сидел на стуле, а деньги зарабатывал вообще в другом месте, например, в стройбригаде или у себя в гараже, правя побитые машины.

В общей сложности я отработал в институте 2,5 года, с мая 1973 по июнь 1975-го. За оставшиеся полгода до снятия меня с «конкурсной» дотации к окладу оставалось только защититься, а в этом сомнений не было, так как спустя больший срок у меня не оказалось при защите ни одного «черного шара», единогласно – «белые». «Больший» срок возник потому, что меня внезапно пригласили на другую работу. Но обо всем по порядку.

Если ты без роду, без племени в партийных или советских кругах, то достичь высот на иерархической чиновничьей лестнице выше директора шахты возможно не столько своим трудом, сколько звоном вокруг своего труда. Это я веду речь о Гонтове, с которым только что  расстался. За эти два с половиной года ранее упоминавшимся нескончаемым потоком рекордов он так раззвонил о своей личности, и впрямь незаурядной в смысле совершенного трудоголизма, что его назначили генеральным директором вновь созданного производственного объединения «Гидроуголь», в состав которого кроме шахт, заводов и шахтостроительных управлений вошел и наш институт. И он незамедлительно предложил мне должность заместителя директора по производству в своем объединении. Я попросил отсрочки на полгода, пока я не защищу диссертацию, но он был неумолим, а терять такую высокую должность мне тоже не хотелось. Не каждый день такие должности предлагают. Началась эпопея в 13 лет, до 1988 года.

Я никогда не пожалею об этих 13 годах несмотря на то, что они отличались форменным рабством на работе, ибо я узнал столько о жизни страны в целом, и на самом верху ее управления, что без этой работы я бы никогда вообще об этом не узнал. Это были самые насыщенные годы в моей жизни. Это не сравнимо с «насыщенной» жизнью на шахте, когда успеваешь только едва выспаться, а в остальное время – только рутинная выматывающая работа и стрессы. Это не полуспячая жизнь научного работника, у которого в голове вертятся сплошные цифры или «идеи», которые я потому и взял в кавычки, что они почти принудительные, как принуждаешь себя всю жизнь чистить зубы, ибо удовольствие во время чистки зубов испытывают только редкие экземпляры человечества. Тем более, что через полчаса зубы вновь бы надо чистить, спасибо «орбиту», что мы не делаем это целыми днями.

Примерно месяца три я пытался понять свои задачи и сделать свою работу полезной шахтам. И только у меня начало вырисовываться в голове все это, как Гонтов прервал мою деятельность, направив ее совсем в другую сторону, даже в другую сторону от занимаемой мной должности ответственного за механизацию вспомогательных процессов на шахтах, которой с царских времен в России не уделяется совсем никакого значения, так как рабочая сила почти бесплатная. В общем он направил мои действия на то, чтобы отобрать соседнюю шахту «Нагорная» у другого производственного объединения, которая в ту пору работала очень хорошо и уже имела дважды героя социалистического труда, что большая редкость на угольных предприятиях. Шахта эта работала преотлично, но перспектива ее была в тумане, так как очень удобные для разработки угольные пласты заканчивались, а неудобных было еще навалом, только никто не знал, как их разрабатывать. Я быстро понял, что шахта эта Гонтову нужна только ради ее героя соцтруда, которого он намеревался использовать на посылках в высокие инстанции, двери которых всегда открыты для простых «героев», не говоря уже о дважды героях, но закрыты для генеральных директоров объединений. И звонить во все колокола о себе Гонтов намеревался уже не только с помощью газет, но и с помощью дважды героя.

Мне было предложено в самой дружественной, почти в панибратской обстановке сделать основы проекта, как хорошо и эффективно мы будем разрабатывать плохие пласты на этой шахте с помощью нашей гидравлической технологии, каковой производственное объединение, в которую шахта «Нагорная» входит, вообще себе не представляет. Я это сделал, вы же сами знаете, что обещать можно горы золотые. Тут все дело в умении преподнести, особенно тому, кто в этом ни черта не понимает. С этими обещаниями, четко нарисованными на двадцати плакатах формата А-1, я и направился в министерство угольной промышленности СССР, доложил все это заместителю министра, тыкая указкой куда надо в плакаты, и шахта стала нашей. Главное в том, заметьте, что надо тыкать указкой куда надо, а сам Гонтов этого не мог, так как не рисовал всего этого, а запоминать – утомительно. Притом идей, по которым надо было докладывать «наверху», было очень много, я успевал их олицетворять в плакаты, которые уже не сам рисовал, а заказывал институту, а Гонтов их выучить не успевал. Правда, у него и другой работы было слишком много, а у меня – только эта. Даже много времени спустя, когда докладывать из-за высоты статуса слушателей должен был непременно сам Гонтов, все равно я всегда был рядом с ним, даже на Старой площади, в ЦК КПСС, не говоря уже о Госплане, Госстрое, Комитете по науке и технике и так далее. Для того, чтобы шептать докладчику забытые им сведения и исподтишка направлять его указку. Но я забегаю вперед. До этого дело пока еще не дошло.

Вслед за «присвоением» шахты «Нагорная» из министерства пришла разнарядка ехать в Америку, в Лас-Вегас, на Третий международный конгресс по гидравлическому транспорту. Гонтов решил ехать сам, Лас-Вегас все-таки, несмотря на то, что из всего своего объединения меньше всех понимал в этом деле. Свой доклад он поручил писать мне, у меня все-таки по этому делу была уже готова диссертация. Я написал, этот доклад и сейчас у меня хранится, хоть я в Лас-Вегасе и не был. Доклад этот «с большим вниманием был выслушан», и Гонтов вернулся домой, привезя вместе с иностранными шмотками на все командировочные и кучу докладов на английском, из которых мне же предстояло сделать достойный такого события «Отчет Гонтова о загранкомандировании». Я не знал еще как пишутся такие ответственные отчеты, Гонтов – тоже, поэтому велел писать весьма подробно, чтобы министерство не только не завернуло его назад, но и осталось довольным. У меня вышло два тома, на 250 и 300 страниц, все остались довольны, а у меня они до сих пор хранятся, я и себе сделал экземпляр, все-таки жалко отдавать свой труд совсем уж весь, без остатка для души.

Основная трудность при составлении отчета состояла в том, что перевод докладов с английского производила переводчица, ничего не смыслившая в гидротранспорте и не знавшая английскую терминологию по этому вопросу. А по-английски slurry –  это просто грязь, а вовсе не гидросмесь, пульпа, как надо бы это слово переводить, предназначенная для транспортировки по трубопроводу или в открытом потоке. Не говоря уже о том, что short wall  вовсе не короткая стена, а камерно-столбовая система разработки, long wall – не длинная стена, а лава. И не напоминая, что face – это не только лицо, откуда у русских совсем недавно появилось слово фейс-контроль, но также и забой, шахтерский забой, в который согласно песне «направился парень молодой». Таких случаев на каждой странице «перевода» попадалось по дюжине, так что, редактируя эту галиматью, мне пришлось изрядно потрудиться.

Это был поворотный этап в моей карьере. Отныне Гонтов не скрывал от меня, что я ему нужен только для осуществления его планов продвижения по служебной лестнице, желательно стать министром, и он почти достиг желаемого, но на самом пике его свалили в пропасть. Те, кто не хотел, чтобы он стал министром. Да и как он мог скрывать от меня свои планы, я же не совсем дурак, чтобы этого не понимать.

Лучше я расскажу об обстановке в объединении. В глазах сослуживцев я был самым приближенным лицом к «генералу», и от этого жить в коллективе мне было достаточно легко. В душе же я хорошо понимал, зачем я ему фактически нужен, и от этого мне было противно. Конечно, я мог вполне рассчитывать и на то, что, стань он министром, он меня бы не забыл. Министрам тоже нужны такие люди, могущие из говна делать конфетку. Притом я насобачился уже. Отрицательным результатом всего этого было то обстоятельство, что как только меня начинает снедать внутреннее недовольство самим собой, так я немедленно тянусь к водке. А со мной радо было выпить по выше изложенному обстоятельству пол объединения, ибо остальные были женщины. А когда потенциальных собутыльников столько много, то поводов для выпивки хоть отбавляй. И еще была причина скатывания в пропасть – безнаказанность. Сам Гонтов – почти абсолютный трезвенник, ничего не мог поделать со мной, не выгонять же с работы свою «правую руку». Хотя поводов для этого у него было больше, чем достаточно. Например, сидим мы у меня в кабинете и выпиваем прямо на рабочем месте с тремя-четырьмя сотрудниками. А в туалет Гонтов ходил прямо мимо моей двери. И зачастую заглядывал ко мне, чтобы высказать несколько всплывших в мозгу мыслей по дороге в туалет. Ну, а мы, как я уже сказал, пьем водку, а на письменном столе пирожки с капустой, и стаканы со специфическим запахом, а иногда и полные. Допустим, если бы меня в кабинете не было, то все мои собутыльники назавтра же были уволены с работы, а вместе со мной – нельзя, потому что нельзя меня самого уволить. Хоть и очень хочется. В общем и ему я немало крови попортил в отместку за жесточайшую меня эксплуатацию в своих личных интересах. Тем более, что к государственным интересам они не имели никакого отношения.

Собственно с этим связана одна интересная для меня история, которая произошла уже перед самой ликвидацией нашего объединения в 1987 году для того, чтобы «ликвидировать» притязания самого Гонтова, но она взаимосвязана с выпивкой, и поэтому должна быть рассказана здесь. На одном из совещаний в министерстве я очень понравился тогдашнему заместителю министра по производству, не хочу трепать его имя попусту. Хотя это был Вильчицкий, чтобы не подумали, что я вру. Я уехал из Москвы домой в Новокузнецк, а через неделю пришла телеграмма с вызовом меня в Москву, в управление руководящих кадров. Естественно, она попала сперва на стол к Гонтову. И он прекрасно знал, что в это управление вызывают для назначений на работу в министерство, больше ни по какому поводу туда не вызывают, минуя предварительного общения с самим Гонтовым. Кроме того, Гонтов отлично знал, что в министерстве открылась вакансия начальника отдела гидродобычи, так как наше объединение этой самой гидродобычей и занималось, и ежедневно общалось с этим отделом. Бывший начальник этого отдела пошел на повышение. А зам министра мне намекнул, что такие как я нужны  в министерстве, хотя я этому до получения телеграммы и не придал значения. Думал, что меня похлопали по шее как коня, хорошо преодолевшего барьер.

Гонтов мне молча передал эту телеграмму, дескать, езжай, не я посылаю как обычно, а тебя самого начальство требует. Я и поехал, несколько удивившись такой необычной для Гонтова молчаливости, даже не поинтересовался, зачем могут меня вызывать, не спросясь его. И сам не предположив вслух, почему в таких случаях вызывают. Прилетел я в Москву, зашел в управление руководящих кадров, в котором отродясь не был, обив пороги во многих других министерских кабинетах. Мне сказали: располагайтесь пока в гостинице и ждите, Вам позвонят и пригласят к начальнику управления. Прилетел я утром, просидел весь день в номере, никто не звонит, на следующее утро я сам позвонил, дескать, в буфет-то можно отойти от телефона?  Говорят: можно, и вообще гуляйте весь день, а назавтра приходите. Я второй раз удивился, подумал, что порядки в этом управлении не такие как во всех остальных, где я был. Там время как-то рациональнее используют. В общем наутро меня принял какой-то малозначащий клерк, отметил командировку и велел ехать домой, не сказав больше ни слова. Я и спрашивать не стал: не тот клерк, чтобы о чем-то спрашивать. Кроме того, я и без слов понял, что мной манкируют неспроста, не вызывали бы тогда, если бы я прежде не был нужен. Сел на самолет и улетел. Гонтов не обмолвился о моей поездке в министерство ни словом.

А надо сказать, что с заместителем директора нашего объединения по руководящим кадрам покойным Ильей Пашенцевым мы частенько выпивали. Вы ведь знаете, что люди любят выпивать с ровней, а не с начальством, которому и при выпивке надо угождать. При очередной выпивке он и поведал мне, что Гонтов его вызвал и подробно распросил обо всем руководстве того самого министерского управления руководящих кадров, а также записал их телефоны. Пашенцев тоже, не будь дурак, спустя несколько дней обзвонил свое министерское начальство из мелких сошек, и выяснил, что Гонтов названивал всем подряд и говорил, что я неисправимый алкоголик. Я решил, что Гонтов очень меня любит, а потому согласен держать при себе неисправимого алкоголика, но не хотел бы, чтобы этот неисправимый алкоголик оказался во главе министерского отдела, прямо курирующего гонтовское объединение.

И еще я понял то, чего раньше не замечал. Оказывается, статистика такова, что пьяницы как правило не забираются высоко по служебной лестнице. Правда, многие становятся таковыми, забравшись на определенную ступеньку этой лестницы, то есть, достигнув верха своих желаний или реально оценивая свои возможности, позволяют себе расслабиться и плевать на дальнейшую карьеру, довольствуясь достигнутым и используя это на всю катушку. Понял я и то, что не очень-то амбициозен в этом смысле, плыву по течению, поэтому на Гонтова почти не обиделся. Так, раза два намекнул, когда он очень уж сильно донимал меня просьбами то доказать в своих заказанных им бумагах, чего я делать ни при каких обстоятельствах не собирался, например, доказывать, что абсолютно черное является абсолютно белым. А такие просьбы были довольно часты.

Лучше коснусь тех ведомств союзного масштаба и нравов, царящих там, в которых я побывал. Например, Госплан СССР. Этот комплекс зданий, в которых ныне обитает Государственная дума, имел статус едва ли не более высокий, чем сегодня. Все государственные дела, если они не были санкционированы самой Старой площадью, решались именно здесь. Но какими убогими были клерки, заседавшие там, вплоть до начальников отделов, я даже не подозревал, не побывав там больше десятка раз. Даже начальник отдела, например, минеральных ресурсов молча выслушивал приходящих к нему просителей и разных толкачей с мест, брал у них толстые амбарные книги с таблицами, рисунками и восхвалениями какой-нибудь идеи государственного масштаба, переворачивающей всемирные представления об экономике, и опять же молча складывал все это в свои бездонные шкафы, а просителю говорил всего два слова: спасибо и до свидания. Вообще я вынес из всего этого совершенно твердое и однозначное мнение, что самой главной ошибкой чиновника любого ранга является проявить какое-либо свое мнение, не узнав предварительно мнения своего ближайшего начальника. И все эти амбарные книги, приносимые им со всех концов Советского Союза, являлись ничем иным как справочным материалом, который мог пропылиться в шкафах до скончания веков, но мог и потребоваться буквально завтра.

Допустим, начальник вызывает подчиненного и задает ему какой-нибудь вопрос на какую-нибудь тему от великих строек коммунизма до качества советских презервативов. Подчиненный тут же прокручивает в своей голове все полки в своих бездонных шкафах и просит в зависимости от требуемой спешности ответа от 15 минут до трех месяцев. Иногда бывает, что на презервативы дадут три месяца, а на какую-нибудь великую стройку коммунизма наподобие какого-нибудь канала – всего 15 минут. Я это к тому говорю, что несмотря на обилие «справочного материала», хранящегося в шкафах, выжимки из него могут быть самыми фантастическими в смысле здравого смысла. Просто чиновник не успевает не только прочитать, но даже и отыскать всю нужную ему информацию для составления справки в формате реальной действительности. Но в любом случае ответ должен быть преподнесен в указанный срок, чего бы это ни касалось. Это когда у начальника начальника этого подчиненного требуют справку «с самого верха». А другой работы вообще у них нет. Ибо составление государственных планов, как я установил, дело компьютерщиков, на жестких дисках которых хранится прошлогодний план. И в процессе формирования нового плана только уменьшаются или увеличиваются цифры по позициям, оставляя итог тем же самым. Например, пуговиц планируется на пяток миллионов меньше, а застежек «молния» на 500 тысяч больше, и это зависит совершенно не от моды и спроса, а от «мощности» фабрик. Одна окончательно развалилась, а другая еще не построена.

Несколько слов о хранилищах информации, которые я лучше изучил не по Госплану, а по областному комитету партии. Я несколько месяцев проработал в Кемеровском обкоме КПСС в должности внештатного сотрудника, так сказать. Просто специфика всех без исключения аппаратов советского государства такова, что их сотрудники то целый день ковыряют в носу от нечего делать, то сбиваются с ног на авралах, причины которых столь разнообразны, что не поддаются спецификации, но главная их движущая сила в звонке «сверху». В такие дни эти сотрудники рады любой дополнительной паре рук с головой в придачу, откуда бы она ни появилась. Гонтов это быстро усек и частенько направлял меня в обком на помощь какому-нибудь зам зав отделом, чтобы я проводил там, составляя какую-нибудь бумагу, нашу «региональную» политику. Например, подготовка постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР по развитию угольной промышленности Кузбасса. Одну такую «болванку» готовил Минуглепром СССР, другую – Кемеровский обком КПСС. Потом эти две «болванки» соревновались на подступах к Брежневу. Я, составляя обкомовскую «болванку», походя вставлял туда нужные Гонтову мысли, зам зав отделом половину из них вычеркивал, но кое-что все-таки оставалось. Но речь у меня не об этом, а о «болванках», которые я выше, описывая Госплпн, назвал справочным материалом.

Любой партийный секретарь, начиная от Брежнева и кончая освобожденным от обычной работы заводским секретарем партячейки, произносит в день не менее двух-трех речей, притом спектр этих речей по тематике необъятен как сама вселенная. Недаром, партия у нас была «ум, честь и совесть нашей эпохи». То есть приходилось говорить и об умных вещах наподобие квазиупругих тел, и о чести интернационального защитника демократии где-нибудь в Зимбабве, и бессовестности спекулянтов. Все это в одной голове удержать было совершенно невозможно, так как перечислять все аспекты таких тематик – это отдельная книга. Вот именно для этого и существует так называемый аппарат, хоть партийный, хоть советский, хоть министерский. И даже президентский. Этого аппарата было в советские времена до двадцати миллионов человек, если посчитать хорошенько. И все они работали на то, чтобы начальство могло читать по бумажке чужие мысли, не имея своих по всем абсолютно вселенским вопросам.

Вот почему структура любого аппарата была составлена так, что любые потенциальные вопросы имели по управлению, отделу, сектору, инструктору и так далее, включая сюда и пришлых временных спецов вроде меня. Иногда на подготовку доклада или выступления выделялось такому спецу максимум 20 минут, что равно скорости одной только печати для хорошей машинистки. Поэтому ни один доклад, выступление или «сообщение» не бывал в одном экземпляре, составитель речи специально для себя печатал экземпляр и складывал их в необъятные свои шкафы: пригодится. Это называлось «болванки», то есть то, что может быть основой для другого доклада на подобную тему, надо только заменить в нем цифры на более свежие. Или, например, заменить первое слово «товарищи!» на «господа!». Заменив это слово, первую страницу тут же отдавал в печать, говоря: сейчас принесу следующую. А сам лихорадочно копался в шкафу в соответствующей его рубрике, подыскивая наиболее звонкие фразы. Если, конечно, старая болванка не полностью соответствовала новым к ней требованиям. Таким образом можно было составить новый доклад страничек эдак в десять в пол-листа, на двадцать минут  говорения: опытом давно установлено, что такая страничка читается не заикой ровно две минуты. В сроки благодаря болванкам почти всегда укладывались.

Самое главное состояло в том, что, побывав почти во всех властных инстанциях на самом «верху», я не встречал более грамотных текстов в смысле синтаксиса и орфографии, исключая «штамповку» стилистики, как в партийных инстанциях. А я многократно был и в ЦК КПСС, в отделе тяжелой промышленности, в епархии В.И. Долгих – очень умного человека, недавно опять вынырнувшего на поверхность. В таких бумагах безжалостно вычеркивалось любое слово, не несущее максимальной смысловой нагрузки, обороты речи должны были быть максимально правильными, а предложения не должны были содержать более двадцати слов, желательно – меньше. И это еще выше поднимало статус болванок, ибо взятая из них фраза уже была апробирована, и  за нее не надо было понапрасну волноваться. Даже из-за удобопроизносимости неудобосочетающихся слов. Были и фразы – просто шедевры, которые так и норовили встрясть в любой доклад, на любую тему. И именно поэтому у каждого клерка шкаф с болванками был всегда заперт на ключ, который хранился тщательнее партийного билета.

Я недаром так много об этом пишу. Когда я ныне читаю газету «Московский комсомолец» - почти ровесницу самой партии, я прихожу в ужас от ее безграмотности. По-моему ее пишут почти сплошь пятиклассники-двоечники по русскому языку. А прошло ведь всего 15 лет с описываемых событий. А количество клерков в России, уменьшившейся по населению в два раза по сравнению с Союзом, именно в два раза возросло. Я думаю это потому случилось, что старые болванки все выбросили, а новых – еще не наработали. Представьте, такая орава, и за такой срок, видите ли, не наработала. Представьте теперь их производительность труда, притом труда абсолютно бесполезного для ВВП, не В.В. Путина разумеется, а всеобщего валового продукта страны. Как раз для В.В. Путина эта орава и существует, для него и работает, через посредство его высокопоставленных, и все более мелких клерков. Тогда, кто же виноват в неминуемом развале страны? Именно Путин, и больше никто. Ведь именно он гарант нашей конституции, написанной таким же безграмотным двоечником по логике как и «Московский комсомолец» по русскому правописанию.

Я, конечно, несравненно больше бы мог написать о верхушке нашей власти, но лучше я остановлюсь на умопомрачительной высоте иерархии чиновничества. На одну причину я уже указал выше. Она состоит в том, что чиновники правительственного ранга в основном просто остолопы, умеющие и готовые всегда как пионеры (Будь готов! – Всегда готов!) лизать выше его поставленную жопу. Недаром про Брежнева ходил анекдот, что у него в жопе нет дырки, ее напрочь зализали. Но остолопу начальство задает различные вопросы, как будто он вовсе не остолоп. На вопросы надо отвечать и немедленно, иначе вылетишь, как пробка из бутылки. Второму по величине остолопу в государстве первый остолоп может задать самые различные вопросы, коим несть числа. По этому несть числа он и создает себе ведомства, чтобы ни один вопрос не остался без немедленного ответа, каждому ведомству – по одному крупному вопросу, например, по углю, машиностроению или атомным станциям.

Во главе этого ведомства можно поставить умного человека, тогда он, возможно, с минимумом своих клерков будет готов отвечать на все относящиеся к нему вопросы. Но такой человек опасен для выше поставленного остолопа – подсидит, и займет кресло. Поэтому подбирается тоже остолоп, желательно глупее чуть-чуть исходного остолопа. Чтобы постоянно держать его в страхе за глупости. Этому, второму, вернее уже третьему, остолопу на байт информации требуется уже больше «первых» его клерков, так как они должны быть заведомо глупее его. А им, в свою очередь… и так далее. Поэтому нужен снежный ком, который в государстве катается и катается, без остановки.

Но даже и этого мало. У подчиненных клерков всегда недостаток цифр, которые вдруг, ни  с того ни с сего, потребовались шефу. Поэтому заводятся всякие книги, куда заносятся цифры, накапливаясь там по какому-нибудь вопросу. Но когда эти книги без специальной охраны, то они вечно теряются, и когда надо, нужной книги не оказывается на нужной полке. Так как в нашей стране никого и никогда не интересовала производительность труда, начиная с княжеской и помещичьей дворни, в которой один отвечал за шубы гостей, другой за их галоши, а третий за самое двери, то немедленно к каждой книге был прикреплен хранитель этой книги, головой отвечающий за ее сохранность. Вернее, не столько за сохранность, сколько за быструю ее доставку. Помните как помещик кричал, то и дело путаясь: Машка, то есть Палашка, вернее Дунька, черт бы вас побрал, немедленно – трубку мне! Он никак не мог запомнить имена ответственных холопов, и – за что они конкретно отвечают. И в сегодняшней нашей стране происходит абсолютно то же самое. Включая сюда хоть ЖЭК, хоть администрацию президента, и абсолютно все промежуточные инстанции между ними. Заметьте также, что эти книги хранят страшные тайны, которые Америке давно известны, но надо их всячески скрывать от собственного народа, иначе он подумает, что владельцы его меньше любят по сравнению с поголовьем крупного и мелкого рогатого скота. Поэтому над хранителями этих амбарных книг поставлены еще хранители, человеки с ружьем или шашкой наголо, стреляющие или рубящие головы не только без предупреждения, но даже и без основания.

Дальше события развиваются почти спонтанно. Хранитель книги заболел, родил или ушел в отпуск, все, крышка, информация застопорилась и, например Ельцин, выпивая с Колем, совершенно не знает, что говорить, кроме как, давай еще выпьем. Поэтому у клерков должен быть неснижаемый запас на эти случаи. Отсюда сплошное ковыряние в носу, о котором я говорил выше. Непрестанное ковыряние в носу, за редкими исключениями авралов, вызывают в клерках генетическую привычку к этому делу, с которой справиться вообще невозможно, а для запасных клерков у государя уже нет денег. Поэтому всем платят гроши, заставляя их воровать и брать взятки. Про это даже у Салтыкова-Щедрина есть, не говоря уже о наших буднях. Берут все, начиная с шоколадки для секретарши и кончая заводами по 50 тысяч трудяг на каждом для флагманов управления страной.

Я это еще для того пишу, что знаю: ничего не только не меняется, но и меняться не будет. Значит, стране в конечном итоге – кобздец. Даже если найдут нефть, притом в виде большого моря прямо на поверхности. Если найдут, то страна просуществует дольше. Только и всего. Но надо возвращаться к самому себе.

Работа моя приносила Гонтову некоторые результаты. Заканчивался 1985 год. Я уже десять лет на страже. Нашему министру Братченко шел по-моему 72 год, и в ЦК «партии» заговорили, что надо бы на уголь бросить молодого. Гонтову едва исполнилось 47 лет, это по советским меркам даже едва ли не мало для министра. Но мы с ним понаписали в ЦК и  «лично дорогому товарищу» Леониду Ильичу Брежневу кучу таких радужных перспектив, что чашка весов здорово склонилась в сторону Гонтова.  И тут всполошились «законные наследники» Братченко, в основном первый заместитель министра Щадов. Не тот, что сегодня или управляет или владеет самым прибыльным в стране Востсибуглем, это его сын, а сам папаша, Михаил Иванович. Вот бульдозер был феноменальный. Не хуже 800-сильного «Катерпиллера».

Но до разворота событий пока не дошло, иначе бы я не оказался в Италии. А дело было так. Наше объединение строило опытно-промышленный гидроуглепровод Белово – Новосибирск, спроектированный полностью итальянской фирмой «Снампроджетти», включая полную поставку оборудования для него, несмотря на то, что и в нашей стране имелись разработки получше итальянских, например, моего рецензента по диссертации В.В. Трайниса. Но победила жажда заграничных командировок какого-то родственника председателя Госплана Байбакова. Это у меня описано в других работах. Здесь же хочу только сказать, что потребовался приемщик указанного оборудования сроком на полгода. Так как Гонтов был мне кое-что должен, то этим приемщиком я и оказался, конечно, не без некоторых трудностей. Тем более, что диссертация по гидротранспорту мной была защищена еще в марте 1978 года, несколько позднее, чем я рассчитывал.

Конечно, впечатления совкового сибирского инженера от Италии были столь велики, что этому я, наверное, посвящу отдельную работу. Тем более, что не было ни одного итальянского города и даже крупных деревень, где бы я не был, ибо заказы на оборудование были размещены фирмой по всей абсолютно своей стране. И в этом заказе участвовали филиалы таких крупных западных компаний, что дух захватывает:  Крупп, Полизиус, Ингерсол Рэнд, Филипс и так далее.

Вернувшись через полгода домой я застал такую войну министерства с Гонтовым, что тоже захватило дух, несмотря на то, что в следующем уже 1987 году мне надо было вновь ехать в Италию, принимать средства автоматики трубопровода от филиала Филипс, на что я был уже аккредитован. Умиротворенный заграницей и как бы оказавшись уже в долгу перед Гонтовым, я засучил рукава. Письма летели в столицу как ласточки, я обивал пороги Госплана, Комитета по науке и технике, ЦК партии, не говоря уже о самом министерстве. Щадов даже чуть ли не запомнил мою фамилию, не говоря уже о лице, говоря своим подчиненным: «Уберите этого, как его, Синюткина, с глаз моих долой.  Видеть его не могу». Кстати, он уже, кажется, стал министром, а Б.Ф. Братченко отправился выращивать розочки. Но злость на Гонтова у Щадова была столь велика, что он его просто не хотел оставлять в живых, я имею в виду на должности генерального директора. Поэтому война наша зациклилась только на том, чтобы Гонтова не сняли с работы. Для этого надо было доказывать на всех углах, что гидродобыча – верх совершенства, хотя это было не совсем так. Подробности в другой работе – «Развитие и прекращение технологии подземной гидродобычи угля». В результате ЦК КПСС не очень-то жаждал снятия Гонтова с работы. Учитывалось два фактора: молодость Гонтова наряду с его расторопностью, и немолодость самого Щадова. До министра он добрался на пределе возраста, и в самом начале «ельцинско-белодомовской эпопеи» покинул свой пост, но Гонтова все-таки снясь с работы успел. В результате в министерстве, которое теперь называлось «Росуголь» главой оказался уже не Гонтов, а Юра Малышев, мой однокашник по институту. Однако, по порядку, а то я опять заскочил вперед.

В самом начале борьбы за кресло министра Гонтов оттяпал себе два выдающихся не тронутых разработкой кузбасских месторождения угля: Антоновское и Кушеяковское, с общими промышленными запасами угля около полутора миллиардов тонн. Разведанные, они в Кузбассе никого не интересовали из генеральных директоров объединений, несмотря на то, что у многих запасы кончались. Не до этого им было, ждали революции, которая все запаздывала. А нам эти месторождения были вроде рекламного ролика, вот, дескать, какие мы предусмотрительные, о будущем не устаем думать. Я даже для этих месторождений специальное изобретение сделал, включив туда для солидности многих московских академиков и просто профессоров, оказывающих нам за это всяческие особые услуги, когда их призывали в ЦК КПСС на консультации. Это изобретение позволяло одновременно строить, и эксплуатировать шахты, не дожидаясь конца строительства, на которое требовались немалые годы. Изобретение, так сказать, от советского безденежья.

Все это очень сильно действовало на подсознание работников ЦК. А Щадов в это время, будучи в Польше по обмену социалистическим опытом, пригласил поляков спроектировать одну из этих шахт, Антоновскую, на обычную «сухую» технологию, так как от гидродобычи они отказались еще лет двадцать назад. В Польше в это время бушевала Солидарность, им сильно помогала Германия, тогда еще не объединенная, а Западная, так что угольная промышленность у них работала на загляденье. Особенно хорошо работали механизированные комплексы, которые мы у них усиленно покупали, так как они были сделаны по немецкой технологии и не ломались то и дело как наши, советские. У Щадова был хитрый план. Он знал, что коммунисты в Кремле, если что пообещают загранице, хотя и социалистической, то обязательно выполнят. Поэтому  спроектированная поляками шахта на обычную технологию добычи, таковой и будет. Несмотря на все наши с Гонтовым рекламные ролики. И это сильно подорвет к нам доверие ЦК.

Поляков понаехало человек пятнадцать, мы ( в основном я, ибо Гонтов – трезвенник) выпили с ними столько водки, что они в конце концов согласились проектировать нам гидрошахту, несмотря на то, что первоначально наотрез отказывались это делать. Говорили, что электроэнергия слишком дорога, чтобы ее так беспардонно расточительно тратить на гидродобычу. Мы же им доказали, что у нас почему-то в отличие от всех остальных стран мира электроэнергия стоит всего три копейки. Я отвез их в Москву чуть тепленьких, а чтобы их там не перехватил Щадов, отвез и в Шереметево-2. Для того, чтобы они быстренько сели там, у себя в Польше, за кульманы и нарисовали, что мы просим, пока в виде технического предложения, которое, как известно, в советские времена всегда считалось половиной проекта.

Я был в Италии, когда поляки вернулись в Москву со своим техническим предложением месяцев через несколько. Щадов, если не ошибаюсь уже будучи министром, их ждал с нетерпением. И очень был разочарован их предложением о гидродобыче, вернее даже только о гидротранспорте, так как они хотели, чтобы механизированные комплексы мы покупали у них и впредь. Щадов так разочаровался в поляках, что наорал на них матом и выгнал прочь. Они даже не попали к нам в Сибирь, чтобы пожаловаться. Больше мы их не видели, Щадов – тоже. Но это все-таки оставило сильный отпечаток в его душе, так как выходило совсем не по советским правилам, о которых я докладывал выше: каждый сверчок должен знать свой шесток. Выходило, что Моська победила слона.

После моего вторичного возвращения из Италии начался и второй этап изгнания Гонтова вообще из угольной промышленности. Для этого у Щадова нашелся другой, более эффективный чем с поляками довод. Мы и раньше в своих рекламных роликах писали и кричали как ныне кричат «Мин-т-о-о-о-н», что для самых сложных горно-геологических условий наподобие условий Прокопьевско-Кмселевского месторождения угля гидродобыче нет альтернативы при «сухой» технологии. И это глубоко запало в душу даже членам ЦК КПСС. А упомянутые мной Антоновское и Кушеяковское месторождения, на которых мы уже развернулись, условия как раз и были хороши не только для гидродобычи, но и для обычной технологии. Поэтому Щадов сперва раз несколько прокричал, чтобы даже в ЦК услышали, об этом, а потом предложил структурную перестройку, приблизительно такую, какую Ельцин с помощью МВФ пытался сделать со всей Россией. По этой перестройке выходило, что все хорошие пласты у нас следует отобрать и отдать объединениям с традиционной технологией, которые, как я говорил ничего не делавшие, чтобы восполнять выбывающие мощности, с жаром согласились с этим. Как говорится, дареному коню в зубы не заглядывают. А на Прокопьевско-Киселевском месторождении и без того объединение было, которое Щадов предложил просто переименовать на Прокопьевскгидроуголь. Как видите, наше объединение Гидроуголь просто оставалось без шахт. Поэтому опять же выходило, что с целью сокращения административно-управленческого аппарата, которое вот уже около ста лет стоит на первейшей российской повестке дня, правда, безуспешно, объединение Гонтова просто сокращается. Что и требовалось доказать, как говорят на уроках математики в школах. Это первый и последний успех в нашей стране в борьбе за сокращение чиновничества.

Тут я упустил одну вещь вместе с одной личностью, весьма стране знакомой. В конце 90-х партийная власть совсем одряхлела, поэтому она не меняла хозяйствующих министров как ранее. Не потому, что все они хорошо работали, а просто от лени. Министерства это почувствовали и стали меньше заглядывать в рот партийным властям, делая втихаря свои делишки. Горбачев почти не вмешивался в их дела, предпочитая пропагандировать «плюрализм власти» и красоваться в телевизоре. Поэтому он поднял статус местных партийных властей, и любой министр, желавший что-то изменить в своем министерстве, должен был непременно «согласовать этот вопрос» с местной партийной властью. Разумеется, не со всеми, а с той, в районе которой имелись предприятия данного министерства. Поэтому убрать объединение «Гидроуголь» с поверхности Кемеровской области вместе с противным Гонтовым он не мог, не подключив предварительно к своим желаниям пожелания Кемеровского обкома КПСС.

А надо сказать, что Гонтов всеми силами и всегда поддерживал в обкоме к себе хорошее отношение, одним возил французский коньяк «Наполеон», другим просто постоянно поддакивал. Щадову предстояло жестко и жестоко развернуть этот вектор в другую сторону. И он навряд ли бы преуспел в этом деле, так как партийные бонзы и рядовые их клерки очень сильно держались друг друга, никогда не забывали друг друга, даже в опале, и всегда одинаково думали, предпочитали и так далее. То есть, даже разбросанные по всей стране с течением времени, они все, представители данного обкома, оставались самой близкой родней, которая не чета даже кровной родне. И даже Гонтову, фактически выброшенному на помойку, помог вновь трудоустроиться не кто иной как бывший первый секретарь Кемеровского обкома партии Горшков, сидя всеми забытый как и его контора – Совет министров РСФСР. Сейчас уже не все помнят, но в те времена, при СССР, не все знали, даже и высокие шишки, что таковая контора вообще существует. Настолько она была незначительна во власти, хотя и сидела в только потом ставшем знаменитым белом доме на Красной Пресне. Ворочал этой конторой Воротников, а Горшков у него был замом. С обкома же Горшков слетел по-видимому как не справившийся с делами. 

Я и говорю, что задача у Щадова была бы просто невыполнимой, не сиди в это время первым секретарем в Кемерове Бакатин. Как забрался он в это кресло – просто уму непостижимо, хотя он потом сидел и в кресле председателя КГБ и, кажется, в МВД. Единственно, что этот начальник простого стройуправления умел, так это блестяще говорить, притом, о чем бы ни шла речь, делал это с такой поразительной искренностью во взоре, что ему невольно верили, не вдаваясь пока в аналитическую суть слов. Я думаю, именно за это свое качество он и оказался начальником отдела строительства Кемеровского обкома КПСС, а потом и первым его секретарем. И как раз подгадал к Щадову в этом своем качестве.

Видя этого человека предостаточно при исполнении им своих секретарских обязанностей, я сделал вывод, что он напоминает мне слишком добрую девушку, которую беспрерывно обманывают женихи. Получив свое удовольствие, бросают. Она немолода уже, но все еще красива, а опыта у нее, ну, никак не прибавляется. Вы же помните поди как со скромной и невинной улыбкой Бакатин передавал американцам схему закладок прослушек в кирпичах их посольства, которое именно из-за этого уже второй десяток лет стояло с темными окнами рядом с гостиницей «Мир», в которой я по великому блату Гонтова многократно останавливался. И он же это сделал спонтанно, по чистой любви, вспыхнувшей внезапно и глубоко. Притом всего спустя несколько дней, как овладел секретным сейфом со схемой по своему служебному положению.

Точно так же, влюбившись в Щадова с первого взгляда, он положил конец развитию гидродобычи угля в Кузбассе. Гидродобыча, конечно, имела в те поры много недостатков, больше конъюнктурного плана ее основоположников, чем действительных, и могла бы быть в случае здравого ума вполне конкурентоспособной даже и в мире. Притом ей отдали свои жизни три поколения советских ученых, не все из которых были конъюнктурщики. Дело в том, что эту технологию Щадов отдал в руки таким мужикам, которые кроме кайла и лопаты не владели никаким техническим прогрессом. Я не говорю, что мощные крутые, страшно газообильные пласты Прокопьевско-Киселевского месторождения угля в Кузбассе – это то место, где можно успешно применять нынешние совершенства технологии копания угля под землей. Во всем мире с такими пластами мучаются ради самого высочайшего качества угля. Я говорю о том, что не держа в руках прогрессивных кнопок, а только – кайло, топор и лопату, поневоле отстанешь от научно-технического прогресса, и он  покажется вообще ненужным, и даже вредным. 

Я слышал, что гэбэшники тоже сильно обижаются на Бакатина.

Что же Гонтов, чтобы с ним окончательно расстаться? Этот неугасимый пламень, с протекции Горшкова заняв должность директора третьестепенного научно-производственного объединения в Москве в составе упомянутого никому не нужного Совета министров РСФСР, занимавшегося всем, от катания валенок до космических технологий, быстро его приватизировал в полном составе его производственных и научных единиц в нескольких городах Подмосковья. И все бы было хорошо, но Гонтов помнил старые обиды, ему хотелось с триумфом вернуться в Кузбасс, хотя бы на побывку, так как в Москве все-таки жить веселее. Ему, видите ли, понадобилось присоединить к своему московскому уже частному НПО несколько старых и дешевых кузбасских шахт, чтобы продавать за границу уголь. Вообще говоря, он был смелый человек, я это и на шахте еще видел. Я это к тому говорю, что весь Кузбасс уже был поделен среди отростков российской мафии. В итоге его зарубили топором или чем-то тяжелым и острым в подъезде собственного московского дома. Зная о том, что таким же точно образом расправились с директором шахты Кыргайская только за то, что он хотел вывести свою шахту из состава Прокопьевскгидроуголь и присоединить ее к Южкузбассуглю, я понял, что с Гонтовым расправились прямиком из Кузбасса. Там принято убивать руководителей без стрельбы, что у московских киллеров – большая редкость.

Еще один момент из московских высших коридоров власти я хотел бы отметить. Это собственно властные коридоры. У простых людей, проходящих мимо внушительных зданий с цоколями, отделанными гранитом, невольно возникают представления о такой же роскоши внутри. Но это далеко не так, и совсем даже не так. Внутри они напоминают в большинстве своем общежитие студентов из Ильфа и Петрова, в котором в Москве проживал Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым. Когда одна розетка из-под бывшей люстры заглядывала сразу в четыре «комнаты», поделенные фанерными перегородками высотой в два метра при высоте потолка в четыре метра. Но то была революционная бедность и презрение к двухсветным залам бывших буржуев.

В современных мне зданиях чиновников правительства и партии сквозила усталость и наплевательское отношение к своему жилищу, свойственные большинству владельцев беленых саманных мазанок, которые сколько не бели известкой, они все равно выглядят облупленными после первого же дождя. Самыми презентабельными выглядели разномастные здания ЦК по бывшей улице имени Куйбышева (Ильинка), объединенные в единое целое только идеей коммунизма, и больше ничем. Снаружи все было пристойно, а внутри – винегрет, совсем не совместимый с молочным супом-лапшой. «Не ешь, брюшко заболит», - говаривала одна бабушка. Так и здесь. Кое-что осталось еще из дореволюции, кое-что – из сталинских времен, остальное – из времен полнейшего застоя. И всему этому старались придать чистоту партии: дореволюционный паркет мыли шваброй, отчего он весь рассохся и шатался, имея на неровностях слой грязи, выравнивающий паркетины друг с другом. Вперемешку висели светильники литой царской бронзы, знавшие еще свечи, с модерновым пластиком. Чистота стен поддерживалась постоянно обновляемыми слоями плохой масляной краски, притом каждый раз – нового цвета. Так что стены походили на лицо молодящейся старушки или на только что засыпанный овраг строительными отходами. И уголки губ выглядывали мертвенной синевой на алом фоне помады.

Во всем этом чувствовалось не безденежье, ибо одной краски было сантиметра два толщиной, все испещренное «горизонталями» как на географической карте из-за нанесения ее почти непрерывно слоем на слой без шпатлевки отслоения старого покрытия. К тому же миллиарды долларов тратились на всякие повороты рек. Просто чувствовалось отсутствие дизайнера, способного придать всему этому многообразию штришки единого ансамбля. И это в точности соответствовало партийной безысходности в смысле идеологии. И если ты хоть раз попадал в такие коридоры и кабинеты, то это становилось совершенно ясно.

Возьмем знаменитую высотку на Смоленской, в которой помещались два главнейших министерства, внешней торговли и иностранных дел. Я там и там был неоднократно. Снаружи все это смотрится весьма солидно, особенно в обрамлении толстопузых милиционеров с полосатыми палками в руках. Но внутри – сплошной ужас. Здание Сталин построил как единый ансамбль, но его пришлось разгородить изнутри на две равные части, и коммуникационная система для течения людей оказалась напрочь разрушенной. Так, чтобы пройти в столовую, расположившуюся в цоколе здания, надо было спуститься в коммуникационный подвал и пройти подо всем зданием, то и дело ударяясь башкой о тут и там выступающие трубы. Я маленького роста, но ни разу не вернулся из столовой без шишки на голове. Может быть, от недостатка опыта. Хотя, с другой стороны, я ведь шахтер, и отлично знаю, что бревно-поперечина в шахтной крепи потому и называется огнива, что об нее все время стукаются головой, так, что из глаз летят искры.

Сталин, конечно, был широкой души человек и, если уж собрался что-то строить, то площади не жалел. Но и он не смог предусмотреть, сколько же после его смерти в это здание набьется тунеядцев. Поэтому широченные коридоры пришлось экономно поделить на две части, из которых одну часть оставили по прежнему назначению, а вторую – поделили на фанерные клетки со столами впритык друг к другу и телефонами на каждом. И посадили клерков, о которых я говорил выше. Шкафы же для «болванок» в клетки не вмещались, и их разместили в и без этого скукоженном коридоре, и тоже – впритык друг к другу. И все – с висячими амбарными замками, причина – выше. И этим привили этикет своим клеркам, они стали извиняться, когда наступали друг другу на ноги при разминовке в узких коридорах. Но главное достоинство сталинских коридоров состояло в том, что все они заканчивались большим окном на улицу. На этом участке коридоры отгородили полностью, и получились отличные кабинеты для руководства среднего ранга. А в остатках коридоров повесили лампы «дневного» света, только треть из которых горела, и еще треть – подмаргивала, остальные несли в окружающую среду мрак. Так что зря я о невосприимчивости к прогрессу болтал.

Возьмем комитет по науке и технике на Тверской, в котором я до сих пор числюсь членом какой-то комиссии по гидродобыче угля, хотя сейчас в этом здании нечто вроде прежнего Госстроя. Солиднейшее здание, которое поспорит с лужковским офисом под № 13. А внутри – нечто, напоминающее огород в черте Москвы на неудобицах. Вы, наверное, видели такие огороды, у которых забор состоит из всевозможнейших подручных средств: кусков фанеры, кровельного железа, обломков шифера, кроватных сеток времен Очакова, а поверх всего этого натянута ржавая колючая проволока бывшая в употреблении, от «мальчишек» с усами и с запахом перегара. Внутри этого здания от проектных задумок остались только мраморные лестницы с дубовыми перилами и оградительными решетками литого чугуна. Потому, что нагородить фанерных кабинетиков на этих широченных лестницах было просто невозможно, хотя это и Комитет по науке и технике. Все остальное внутреннее пространство здания уплотнено до предела с помощью вездесущей фанеры, покрашенной масляной краской грязно-голубого или зеленовато-серого цвета. Чтобы не сильно маралось. Поэтому сплошь и рядом к колонне, к ее капители с завитушками, примыкает все та же фанера, мастерски вырезанная для наиболее плотного соответствия профилю этих завитушек. Но все-таки главной особенностью этого здания я считаю мытье дубового паркета абсолютно грязной водой и такой же шваброй. Посчитав в уме, я пришел к выводу, что так испоганить пол можно только одним способом: использовать не более одного ведра воды на примерно сто метров коридора. При этом надо еще заехать этой же шваброй, смоченной этой же водой, на обе стороны, в кабинеты. Умилительно выглядела также попытка предохранить шпильки дам от ежедневной поломки, не говоря уже о травмах. Советская плитка на советском растворе, выложенная советскими же руками в туалетах и холлах регулярно выкалывалась и просто отскакивала от своего основания. И рачительные хозяева регулярно заменяли ее цементным раствором, выровненным заподлицо с оставшимися на посту плитками. Это производилось потому, что Сталин, заказав для этих зданий мозаичный разноцветный и разноразмерный плиточный пол, не догадался положить на склад приблизительно столько плиток, сколько на него ушло при строительстве. Тогда, если хорошенько поискать, то можно было бы найти старичка, который сумел бы эти плитки заменить. И тут же мне пришло в голову детское воспоминание о магазине еще царских времен, находящемся по правую руку от Новосибирского театра оперы и балета. Пятилетнему мне очень нравился разноцветный плиточный пол в этом магазине, скользкий как лед. В Новосибирск я тоже довольно часто ездил, для приобщения академика Аганбегяна к нуждам нашей технологии. И не забыл зайти в магазин посмотреть на этот пол лет около пятидесяти от роду. Ни одной выщербленной плитки. Только в дверях она так истончилась, что весь орнамент на ней по атомам унесло временем.  

Вот тогда-то я и понял, что не только коммунистическая власть, но и Россия в целом близится к своему финалу. Потому, что это обобщенный и повсеместный показатель ее дряхлости. Вы же сами знаете, как нехорошо пахнет от бомжей в метро, и от некоторых стариков и старух, даже имеющих квартиры. Ибо наше правительство в конце 20 века даже не догадывалось, что деревянный паркет не моют не только грязной водой, но и – чистой.

Объединение наше в июле 1988 года разогнали, а я получив трехмесячное пособие по «ликвидации предприятия» даже обрадовался, хотя перспективы мои были в тумане. И хотя я в июне вышел на пенсию в 50 лет с 15-летним подземным стажем, сын мой только пошел в школу, а две дочери еще не закончили институт. Так что пенсионером я оставаться не мог. Обрадовался же я потому, что успел получить новую квартиру в доме по «партийному проекту» (были такие), но даже и она требовала замены всех окон, дверей, системы отопления, водопровода и переборку дощатого пола. А так как я был постоянно почти в командировках, то эти все работы тоже стояли, притом пол я перебрал, но не хватало половой рейки, ушедшей на щели, и в холле приходилось перепрыгивать с доски на доску, закрыв недостаток рейки полиэтиленом.

По тем временам не было не только фирм по «евроремонту», но даже и слова такого еще не было. Для высокого начальства в каждом стройуправлении имелось по одному деду, умевшему укладывать пол или паркет плотно, по одной бабе-штукатурщице, умевшей штукатурить ровно и по два плотника, умевших вставлять рамы и дверные блоки крепко. Остальные трудящиеся делали работу так, как она у меня была сделана при получении квартиры. А я, представьте себе, уже два раза был в Италии, где забыл вставить сливной шланг от стиральной машинки в раковину, а сам пошел к товарищу выпивать. Вернувшись домой, я застал на полу ведер двадцать воды, страшно перепугался, что затопил 6 этажей под собой, но они даже не узнали, что у меня был потоп. Вот что такое плотность итальянского каменного полированного пола, деревянных полов они не делают, слишком уж дорого.

Поэтому я как и каждый советский человек умею делать в своей квартире любого вида ремонт, включая замену батарей, штукатурку и кладку облицовочной плитки. А также установку ванн, вставку дверных и оконных блоков и так далее. И делал я все это почти в каждой своей новой квартире, общим счетом восемь, плюс три дачи, так что к концу жизни делаю это вполне профессионально, даже можно сказать, по-европейски. Подвесные потолки освоил совсем недавно, в 1998 году, 62 лет от роду. Можно сказать, что я ударник капиталистического труда. Вернусь однако в 1988 год.

Трех месяцев мне не хватило на полное окончание ремонта, все-таки не профессионал, а любитель. Притом все время приходилось доставать, то краску, то олифу, то дверные, то оконные блоки. В магазинах о ту пору кроме гвоздей ничего такого не было. Все лежало в Госснабе на случай отечественной войны с американцами. И оттуда все эти вещи поступали к нам только способом воровства самими госснабовцами, которые так хорошо именно за счет этого и жили, продавая все это нам по сходной цене. Но я не об этом.

Мне нужна была работа не бей лежачего, или как в Тюмени на нефтяной вахте, полмесяца работаешь, полмесяца лежишь дома. И такую работу я нашел, горным мастером в шахтостроительном управлении, на выезде в другой город: четыре дня работаешь по две смены подряд (12 из 24 часов), а потом восемь дней дома. В смысле же престижа я вернулся ровно на 35 лет назад, к моменту окончания горного техникума. 

Прошел год, квартира у меня блестела новой краской и голубеньким с белым кафелем во всю стену кухни и ванной, пол в ванной издавал приятное самодельное тепло, 11 дверей и 5 окон были заменены, лоджия застеклена, две дочери одна за другой вышли замуж, в четырехкомнатной квартире стало просторно как на футбольном поле. Тут я и почувствовал усталость от такой собачьей подземной работы. И решил искать место потеплее, без физических нагрузок. Встретил директора шахты, который давным-давно работал у меня горным мастером, а теперь продвинулся. И сказал ему: знаешь, меня титулы не интересуют больше, хочу на стрости лет сидеть с авторучкой в руке и головой на плечах и давать тебе дельные советы, а за это ты меня оформишь хоть чертом, но с зарплатой не ниже чем у горного мастера на участке, где всегда получают премию. И он меня оформил. Я сел в маленьком кабинетике, в каковом едва помещался стол и стул, думал, взвешивал, считал, а вечером мы общались с моим директором, когда все с шахты уезжали, тихо, мирно, конструктивно. И рассматривали самые разные вопросы, от общеинженерных до политических.

В один из таких вечеров я рассказал ему, сколько стоит наш уголь за границей (40-45 долларов), тогда как мы за него получаем от родного правительства 10 рублей за тонну. А доллар тогда стоил уже 17 рублей. Получалось, что нам платят где-то в 70 раз меньше. Это было самое начало 1990 года. В стране творилось, черт знает что. Никто никого не слушался. Но в Кремле все сидели на месте. Я это к тому говорю, что у меня была мечта попасть на прием к Воронину, заместителю председателя  Рыжкова. Зачем? Скажу чуть ниже. В наш горком партии пришли горлопаны из рабочих комитетов и выключили у секретаря знаменитую секретную ВЧ-связь. Я думаю этого примера достаточно, чтобы было понятно, что творилось. Мы приметили одного из таких горлопанов, так как своих у нас не было. Шахта стабильно выполняла план, рабочие хорошо зарабатывали, а у дверей отдела кадров стояла очередь. Вот этого горлопана мы и взяли на работу, так как на своей шахте ему платили мало. И хотя он получал среднюю зарплату, так как был избран на знаменитый Съезд, из которого потом выбирали Верховный совет, получать ему нашу среднюю зарплату было выгоднее, чем на своей шахте. Так что он прискакал к нам как миленький.

Дней через десять мы его озадачили: следить за Ворониным на всяких там совещаниях-встречах с народными избранниками, и желательно поймать его в туалете, а поймав, подсунуть ему бумагу на подпись, кафель в туалете еще гладше, чем письменный стол. И корреспондентов вокруг не будет, а то не протолкнешься. Бумагу я составил очень тщательно, куда тщательнее, чем письма Брежневу и Горбачеву во времена Гонтова. Отказать нам в продаже 100 тысяч тонн угля за границу из 2 миллионов, добываемых нами за год, он никак не посмеет: и времена не те, и письмо очень жалобное. Притом народный избранник просит, каковых старое советское руководство ныне слегка побаивалось. Вернее, не столько побаивалось, сколько не знало, что с ними делать, ведь это не старые советские депутаты, которых они не замечали как птичек воробьев. План удался блестяще. Где-то дней через двадцать ко мне вернулось это письмо из рук нашего посланника-пролетария с закорючкой Воронина: разрешить, но слегка помятое.

Я срочно вылетел в Москву. Начиналась эпопея продирания сквозь частокол чиновников всех рангов к заветной цели. Я фактически не знал, что со своей бумагой делать, не в таможне же ее показывать? Перво-наперво я оказался в министерстве внешней торговли, помыкавшись дня два по коридорам, уразумел, что бумажка пока недействительна, но на основании ее можно сделать ПП под таким-то номером, от такой-то даты. ПП – это постановление правительства, отпечатанное на бумажке, но непременно в самом Кремле. Мне предстояло попасть в Кремль к автору этой бумажки, чтобы он ее трансформировал в ПП. Но ни в одном справочнике телефона приемной Воронина, естественно, не было. Я часа четыре обзванивал всех известных мне клерков во всех государственных конторах, но номер телефона приемной Воронина все-таки достал. Позвонил. Дня через три получил пропуск в Кремль, наверное проверяли гэбэшники, так как все о себе, включая номер паспорта сообщил «автоответчику» с молодым голосом. Прибыл к заветной двери, где меня встретил молодой абалдуй с тем же самым голосом. Он молча взял у меня бумажку и скрылся в кабинет шефа, а мне велел сидеть и ждать. Вышел он минут через десять, наверное Воронин вспоминал, где же он поставил свою закорючку, в каком конкретно туалете. Абалдуй сказал мне, что ПП будет, ждите. Так что лицезреть Воронина своими глазами мне не удалось. Я как дурак спросил Абалдуя: где ждать? А он: «Дома». А потом сжалился, так как я выглядел очень растерянно, и добавил: «ПП поступит непосредственно в министерство внешней торговли». А на мое предложение, что я быстрее бегаю, вообще не ответил, добавив совсем по другой теме: «До свидания», будто он уходит, а не я должен выметаться.

Поэтому я сразу сообразил, что этот щенок совсем недавно из МГИМО, учился с большим трудом, зарабатывает «секретуткой» в этой приемной загранкомандировку, а родня его из «высокопоставленных» отпетых дураков, что и передалось по наследству. Поэтому он с детства презирает чернь, которая по новым, совершенно ненавистным правилам, попала в Кремль не на экскурсию, а на подступы к святому кабинету. Поразмыслив таким образом, я тут же прекратил обижаться и пошел выпивать по поводу окончания важного этапа эпопеи. Выпить у меня в Москве с приятностью всегда было с кем. Недаром я здесь учился в аспирантуре. А директор мой  меня снабдил, разумеется, премией за несколько месяцев вперед. Так что бывшим моим однокашникам по аспирантуре, а ныне «остепененным» ученым на грошовом московском заработке, тратиться не пришлось.

Наутро, немного опохмелившись, я начал научный эксперимент в форме наблюдения. Меня крайне интересовало, за сколько же дней ПП на одной страничке возникнет из туалетной писульки, и за сколько дней дойдет до министерства внешней торговли? Два телефона, начальный и конечный, у меня были. Правда, через два дня первый у меня отказал. Абалдуй велел прекратить звонки, разрешалось только ждать. По оставшемуся телефону я сперва звонил ежедневно, потом от стыда – через день, остановился я на звонках через два дня на третий, субботу и воскресенье я, конечно, выбрасывал. Это было самым оптимальным. Эксперимент показал, что для этого надо – месяц и шесть дней. Я бы дошел не очень быстрым шагом от Кремля до Смоленской за полчаса, плюс пять минут на печать бумажки и столько же на ее регистрацию в какой-нибудь амбарной книге. Может быть, поэтому Абалдуй злился?

Наконец долгожданная бумажка достигла цели и я сломя голову побежал в министерство, но бежать, собственно, не надо было, так как ПП трансформировалось в экспортную лицензию ровно неделю. И это было большим счастьем, так как шел уже май, а лицензия действовала только до конца года. За оставшееся время надо было найти покупателя, заключить экспортный контракт, заключить договор с портом, а с каким именно, я еще не знал, так как не было самого покупателя. Потом нагрузить 1667 вагонов угля и отправить их по железной дороге в требуемый порт. И границу груз должен был пересечь до окончания лицензии. Я уже не говорю, что надо было изучить безотзывные аккредитивы, коносаменты, диспач и демеридж, и еще много всяких штучек, о которых я не имел никакого понятия, включая простой человеческий обман, о котором во всех газетах врали, что его у иностранцев нет, там верят всего лишь на слово, притом по телефону.

Одним словом, я решил не рисковать столь сжатыми сроками и вновь довериться правительству, тем более, что тут же в высотке на Смоленской обитал «Союзпромэкспорт». Я так до конца и не понял в то время, государственная это фирма, или уже частная. С нами она вела себя по государственному важно и нагло, но в то же время скрытно очень желала, чтобы мы к ней обращались, так как оказалось, что ей собственно нечего продавать. Нефть и газ были уже вне ее компетенции. Уголь мы отгрузили и его даже увезли за границу из порта Восточный, но деньги с нее получить оказалось не так просто: то то, то сё. Сама она товары не закупала, а перечислить деньги на счет другой фирмы, которая товары закупала, все  никак не могла, как плохому танцору яйца мешали. Я решил, что теперь буду продавать свой уголь только прямому иностранному покупателю, по прямому контракту с ним, без посредников. И усиленно изучал как возможности, так и правила торговли.

Почти полгода я промучался с «Союзпроэкспортом», пока не нашел такую же фирму в точности, вроде бы государственная, но деньги в частных карманах. Это фирма «Совфинтрейд» – Советский финансовый трейдинг, а не советско-финская, как все ее считали. В учредителях ее числились ведомства не ниже Госбанка, Внешэкономбанка и Министерства финансов, но деньгами внутри ее распоряжалось группа молодых и ранних бизнесменов  лично. Потом она стала называться Международной финансовой компанией, потом еще как-то еще более солидно, пока все ее счета не оказались в оффшорных зонах. В газетах то и дело мелькали об аферах этой фирмы, но я уже тогда бросил сотрудничать с ней. По-моему Потанин именно оттуда, и я, кажется, даже его там видел.

Так вот, в Союзпромэкспорте каким-то заместителем работал один дядька, забыл его фамилию, а жена его работала в этом самом Совфинтрейде, на импорте. В целом этой семейке было очень выгодно, чтобы уголь мой шел через Союзпромэкспорт (руки грел муж), а деньги бы потом поступали в Совфинтрейд, чтобы к ним прикоснулась и жена. Как газета «Из рук в руки». Разведав все это я заглянул к мужу и заявил: «Вы должны мне около 5 миллионов долларов, но не отдаете. Отдайте их своей жене, а она нам купит телевизоров и джинсов. И я прослежу, чтобы именно она поехала со мной на закупки. А то она там – мелкая сошка и ее редко посылают за границу». Конечно, я тогда выразился предельно изящно, а не так как написано, но смысл именно таким и был. Через недельку мои деньги появились на счете Совфинтрейда почти в полном своем составе. Немного дядька все-таки оставил, для гарантии моей честности. Потом еще добавил, когда мы с его женой возвратились из Голландии, но тысяч семьдесят до сих пор где-то там болтаются. Мне даже кто-то ляпнул, дескать, что ты суетишься из-за такой мелочи. Больше я с советскими трейдерами дел не имел. Выгода была ощутимая. Но лучше я расскажу кратко, что это дало шахте?

Мы накупили такое количество всяких импортных шмоток, что  очередь около нашего отдела кадров растянулась совершенно неприлично, на километр. Мы даже каждому десятому купили Жигули, притом прямехонько из Голландии, притом чуть ли не вполовину дешевле, чем продавал Березовский в своем ЛогоВАЗе в эти же самые дни. Притом в экспортном исполнении, что значительно лучше, чем в простом советском исполнении. В проигрыше остался я один. Потому, что негоциантство требует накладных расходов, это каждому дураку за границей известно, только не в Советском Союзе, который тогда еще был жив, но очень болен. На еду мне командировочных шахта выдавала по 2-50 в то время как я тратил в 10 раз больше, то же самое получалось с гостиницей. Да мало ли какие расходы возникают? То же такси в экстренных случаях, шоколадки всяким мелким сошкам. Не говоря уже о ресторане в ответ на такой же ресторан. Директор не успевал мне выписывать премии совершенно ни за что, у него рука отсыхала, а у бухгалтерши по зарплате стали глаза на лоб вылезать. Она же не представляла себе жизни в Москве в условиях постоянной командировки. Она и была-то здесь только раз, и то – проездом, из Сочи на родину.

Поразмышляв с недельку, я вышел с предложением к своему директору: создать при шахте малое предприятие, но на самостоятельном балансе, а меня назначить директором. Так и сделали, стало легче, но взвыла уже собственная бухгалтерша. Деньги-то в подотчет она мне выдавала беспрекословно, только отчеты мои были столь зарегламентированы государством, что как говорится хрен редьки не слаще. Я вечно оставался должен, так как, то эта бумажка, то другая о затратах денег не могла быть принята к оплате по советским финансовым законам. И у меня их высчитывали из зарплаты. Тут возмутилась уже моя семья. И я опять задумался, но тут уже ненадолго, так как в голове давно уже вертелся метод, очень эффективный. Дело в том, что рублевые цены на импортные товары, купленные нами за валюту и пересчитанные в рубли по всем правилам советских законов, оказывались на порядок ниже, чем на рынке. Я имею в виду советскую барахолку. И надо-то было всего ничего: подправить устав нашего малого предприятия. По этой поправке выходило, что от трех до десяти процентов импортных товаров, закупленных нами, остаются в нашем полном распоряжении по расчетной рублевой цене, по которой товары покупают наши шахтеры. Всего-то делов. Вся трудность теперь состояла в подборе наиболее честных спекулянтов с барахолки. Но это разве трудность? Тем более, что вся моя семья с энтузиазмом принялась спекулировать среди своих знакомых и на работе. Прибыли потекли рекой. Все вздохнули, а «главу семьи», то есть меня впервые зауважали на полном серьезе как ныне говорят, а не только номинально, что «положено».

1991- 95 годы прошли в достатке, о котором я даже не мечтал никогда в жизни. Впервые не приходилось рассчитывать деньги от получки до получки с точностью до стоимости буханки хлеба, не говоря уже о новых башмаках. Все-таки четверо детей и жена с совершенно нищенской зарплатой, притом в городских, а не в деревенских условиях, - это не фунт изюма. Даже и для шахтера.

Потом в целях еще большей рационализации внешней торговли я оказался сразу на двух работах. На шахте я работал заместителем директора по внешнеэкономической деятельности, и это нужно было потому, что власти быстро привыкли к миллионам всяких фирм и фирмочек, к их возникновению как грибы и к столь же быстрому исчезновению как под косой, а потому даже не хотели разговаривать абсолютно ни о чем, а сразу выставляли за дверь. Шахта же – понятие тяжеловесное, солидное, прочное. И власти с этим считались, особенно местные, прослышав о хорошей жизни на шахте Полосухинская. А я как раз ее и представлял. Замечу мимоходом, что мы – одна из первых, если не самая первая шахта Кузбасса, которая осмелилась торговать с внешним миром без поводыря. Это я к тому, чтобы вы поняли, откуда уважение.

Вторая моя работа была генеральным (хи-хи!) директором АОЗТ, которое я и создал. Эта работа была для, как сегодня говорят, финансовых потоков. Дальше я распространяться не буду. Это уже на сегодняшний день неинтересно. От имени этой фирмы я начал продавать уголь также с других шахт, заключать договоры с иностранными фирмами, портами, железной дорогой и так далее. И покупать товары. Все это не могло остаться незамеченным русской мафией. И мы стали платить им дань, притом московской мафии, которая бывшая новокузнецкая. Поэтому все местные мафиози  здоровались со мной по ручке, и не наседали. Знали, что за меня им голову снесут, не фигурально, а реально. Я потому говорю «мы», что директор шахты был в полном курсе событий. Иначе и не могло быть. Даже действующие гэбэшники, с которыми у меня остались связи еще со времен моих обязательных докладов им по поводу всяких там иностранцев, как председателя комиссии по ним в объединении «Гидроуголь», по нескольку раз в месяц интересовались у меня здоровьем моей бандитской «крыши», Мисюрой. Но сделать с ним что-нибудь даже и не пытались. Поэтому я и утверждаю, что правители наши в полном курсе о бандитах, но вынуждены принимать их примерно как мух летом, дождь, снег, ветер и град, не больше и не меньше.

Такие предприниматели как я стояли меж двух огней. С одной стороны, если не отстегнешь мафии, сколько договорились, то потеряешь жизнь, притом немедленно. Притом эту сторону совсем не интересует, как ты будешь выкручиваться перед другой стороной, государством. Государство же хочет, чтобы ты был честным перед ним, не платил мафии, а платил налоги. А два налога в противоположные стороны платить, это вы сами понимаете, немыслимо. Поэтому ты изначально виноват перед государством, и оно старается узнать, сколько ты платишь мафии? Чтобы перенаправить эти платежи в свой карман. Но тогда – смерть, и я нисколько не шучу, читайте газеты. Даже Лужков не может уберечь свою «паству», и губернатор Яковлев, и никто другой. Поэтому ты просто вынужден обманывать государство, чтобы платить мафии, ибо это не предусмотрено бухгалтерскими законами, а посему всегда висишь перед государством на волоске. Вот в искусстве балансировать между мафией и государством, не забывая себя, и состоит жизнь таких как я. И балансировать здесь труднее, чем на цирковой проволоке. У одного циркача одна проволока, у другого – перша, у третьего – трапеция и так далее. А у нас – все жанры одновременно должен знать в совершенстве, иначе разобьешься. Или насмешишь, не будучи клоуном.

Поразмыслив как следует надо все этим, я решил, что есть два выхода: продолжать в том же духе, что карману приятно, или бросить все, презрев металл «желтого» цвета, как пишут в протоколе криминалисты при обыске. Я стал думать дальше: если продолжать, то стопроцентно не умрешь в своей постели как добропорядочный семьянин, рано или поздно где-то оступишься, и попадешь либо в тюрьму, либо ляжешь в подъезде с контрольной дыркой в голове. Как раз в это время убили Квантришвилли. А он не чета был ни мне, ни большинству других бандитов и их «добровольных» соучастников. Оставался один выход – уйти, презрев. Это не трудно, как с налету кажется, я всю жизнь провел в весьма скромном достатке. Несмотря на каторжный труд. По настоящему трудно – это доказать и мафии, и государству, что ты уходишь добровольно, не желая больше участвовать в прибылях на грани смерти и из-за отвратительного морального самочувствия.

Доказывать мафии сии мои тезисы не пришлось. Мисюру убили прямо в Дании, так как после десятка автоматных пуль, полученных в Москве, он чувствовал себя отлично, правда, без глаза. Ко мне сразу же зачастили местные бандиты, но я их попросил пока не суетиться, так как я в трауре. Они согласились, траур у бандитов – это всегда серьезно и чинно. В безумно дорогих гробах, с помпезными памятниками и русской православной церковью на побегушках.

Оставалось государство. Отлично его зная, я решил удалиться от него по-английски, не прощаясь. Поэтому представил своим двум молодым компаньонам переизбрать меня в АОЗТ, написал приказ о назначении нового гендиректора, а он через пять минут – приказ о моем увольнении от должности. Билет же на самолет уже лежал у меня в кармане. А на новой квартире в Подмосковье, подальше от всяких Совфинтрейдов и стреляющих друг в друга бандитских «наследников» Мисюры, меня уже ждали жена и сын-школьник. Это было 18 февраля 1995 года. С шахты я даже не стал рассчитываться, пенсия у меня была оформлена давно, пусть моя трудовая книжка подождет лучших времен в их отделе кадров. А то расспросами замучат, особенно директор. Мы всегда с ним обо всем договаривались заранее, а тут я посчитал это излишним.

Но не зря я боялся государства так же как бандитов. Его надо бояться больше их. Ровно через год в городок, где я жил, в милицию пришла милицейская же бумага, притом с красной полосой, с требованием арестовать меня немедленно. Но без санкции прокурора. Случай и один человек помог мне узнать об этом вечером накануне, перед тем, когда за мной придут. Ситуация в точности повторилась как с моим отцом, только он в тюрьме-то и умер. А я успел убежать к соседям, и пожить у них месяцев пять. Пока я выяснял, что это такое?

Я отлично знал, что никакие мои торговые дела неподсудны, так как просто нет ни единого основания. А то, что я имел в душе, по Конституции я имею право не сообщать, кому бы то ни было. Поэтому я прежде всего написал новокузнецкому прокурору, который сообщил мне, что на арест мой он не давал санкции. Потом я написал следователю, который ответил мне, что я вызываюсь в качестве свидетеля по факту кражи крупной суммы денег вместе с сейфом из моего бывшего офиса, в котором теперь был другой начальник. Кража со взломом произошла после моего отъезда. Тогда я написал, что могу дать в рамках этого дела письменные ответы, заверенные у нотариуса, на любые вопросы следствия, но по почте. И спросил, разве можно без санкции прокурора арестовывать свидетеля, который притом не является свидетелем кражи, и отправлять его по этапу в другой город за тысячи верст? Вопрос этот оказался риторическим для следователя и отвечать на него он не стал. Но и повторных бумажек с красной полосой не пришло. Так что вопрос как бы висит в воздухе. Я вернулся жить домой.

А потом все-таки проконсультировался у людей, знающих советские «органы». Оказалось, что это весьма распространенная практика. Пишут бумагу своим коллегам-ментам, дескать, арестуйте, а потом мы вам вышлем санкцию прокурора, сейчас слишком некогда. И чертят на бумаге красную полосу, дескать, видите, как это срочно. Коллеги, они и есть коллеги, даже у ментов, поэтому арестовывают и отправляют по этапу. И через три дня забывают, что прокурорской санкции-то не было. Те же, кто просил арестовать, тоже «забывают» выслать санкцию, так как ее и в природе нет. Ибо не такие же дураки прокуроры, чтобы давать любому менту санкции без всякого на то основания, ведь за санкции-то тоже надо отвечать. Между тем, менты, получившие с этапа «свидетеля», садят его уже стационарно, так как он и прибыл под арестом, только самодвижущимся. Почему бы его надо выпустить, если он уже сидит, значит там знали, что делали, когда арестовали и погнали на этап. То есть, следствие (не судебное, а обычное) становится причиной. Да, плевать мы на это хотели! И «свидетеля» начинают бить. Или вручают его в руки тюремной мафии, у которой прекрасная двухсторонняя связь с мафией на «воле». А на «воле» меня знают. Только менты не знают, что я попросил у мафии уикэнд по случаю траура по бывшей моей «крыше», а сам смылся. В конце концов меня или забьют в тюрьме менты до «чистосердечного признания», что это именно я украл сейф у себя в конторе методом телепатии, с расстояния в 3000 верст от сейфа. Либо от злости, если я не сознаюсь в том, чего не делал, отдадут в руки мафии, а она меня заставит работать на прежнем месте с прежними для меня и себя последствиями. Тогда я рано или поздно опять попаду ментам в руки. И тогда они мне припомнят «прежнее», что здорово «отягчит» мою участь. Обо всем этом я написал новокузнецкому прокурору, он, наверное, понял. Следователь, наверное, тоже понял. Пусть дело о сейфе повисит пока «висяком». А жаль, так хорошо все складывалось у «следствия». Так что повторяю, дело это могут «оживить» в любой день, особенно, если из печати когда-нибудь выйдут мои исторические труды, особенно книга «Загадочная русская душа на фоне мировой истории», да и другие мои работы на эту же тему русской истории, которые будут еще потолще и злее самой книги. Тогда я попрошу в американском посольстве политического убежища. И буду там жить до смерти, выглядывая в окно на российскую действительность.

А дело-то по моему мнению не стоит выеденного яйца. Я хорошо знал своих компаньонов, поэтому генеральным директором оставил честного парня. Другой же был пройдохой из пройдох. Доказывать здесь это не имеет смысла, скажу только, что как только я – за дверь, так он уламывает честного, и они уже вдвоем дербанят наш счет в банке, на паях. Поэтому ничего удивительного нет, что пропал сейф с большими деньгами. Ведь за сейф отвечает генеральный директор по своей должности. А второй компаньон, у которого нет совести, хотя и равноправный с первым как сокомпаньон, но должность-то у него весьма скромная в фирме. Поэтому его даже не будут вызывать к следователю, когда пропадут деньги. А если и вызовут, то всего-навсего спросят: у Вас есть какие-нибудь предположения? Или догадки? На что он может сколько угодно наводить тень на плетень, обеляя себя и «катя бочку» на других. По самой элементарной логике именно о нем надо было подумать следователю: а кому это выгодно? Так как только ему было выгодно организовать эту кражу, притом, я не думаю, чтобы о деньгах в сейфе было вывешено объявление в офисе. Чтоб все знали. И если окажется, что о деньгах в сейфе знали только два моих компаньона и их главбух, так как главбух не могла об этом не знать (мы розничной торговли не вели), то все именно так и было в действительности. Тем более, что главбуха по знакомству на работу привел именно скользкий компаньон. По-моему, они даже немного любили друг друга. Хотя и в тайне от ее мужа. Вот это и надо было расследовать следователю, а не посылать беззаконные телеграммы с красной полосой. Было бы больше пользы.

«Осталося последнее сказанье, и летопись закончена моя».  Я всю жизнь мечтал о тихой науке. И всю жизнь не мог ею заняться. То жена и дети, то мафия, то государство со своим «правосудием». То еще какая-нибудь чертовщина, как например, выселение меня из собственной квартиры, совершенно антиконституционное, с которым я сейчас борюсь всеми доступными для меня средствами, которых, к сожалению, совсем мало.

Но по большому счету я теперь свободен. И занялся русской историей. Очень уж меня заинтересовала русская душа. При каких же катаклизмах она сформировалась такая загадочная? У меня получилось, что вся русская история – сплошное вранье. И мировая история – такая же по большей части. Я рад, что до этого додумался. Я рад, что, по-моему, нашел правильный их путь. Поэтому я радуюсь жизни. Недолго осталось.

 

9 апреля 2002 года. 

Раз уж Вы попали на эту страничку, то неплохо бы побывать и здесь:

[ Гл. страница сайта ] [ Логическая история цивилизации на Земле ]



Hosted by uCoz